ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Великий Джордано Бруно, спасаясь от инквизиции, бежит в Англию. В этой стране, где вот уже четверть века на троне сидит королева-протестантка, все еще сильна оппозиция приверженцев католической веры. При королевском дворе Бруно получает задание — отправиться в Оксфорд, тайный оплот католицизма, и нащупать нити заговора против королевы. Там же в Оксфорде вроде бы спрятана вожделенная для него книга, содержащая ключ к разгадке тайн мироздания. Однако разоблачение заговора и поиски книги неожиданно осложняются тем, что в этом тихом университетском городке совершается ряд загадочных убийств, которые Бруно берется расследовать.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

 — Пора проследить за сборами, или мы никогда не отправимся в путь, а к обеду нас ждут в Виндзорском замке. Надо поторопиться, погода испортится. Разумеется, королева не едет, — добавил он, заметив изумление на моем лице. — Боюсь, честь развлекать польского графа целиком ляжет на наши с тобой плечи, Бруно, покуда мы не избавимся от него в Оксфорде. Помолись этой твоей мировой душе, пусть она укрепит нас.

— Не хвастаясь скажу, сэр Филип, друзья ценят мой поэтический дар. — Тонкий, пронзительный голос пфальцграфа Лаского всегда звучал так, словно польский аристократ был чем-то недоволен. Мы подплывали к Хэмптон-Корту. — Я подумал, если нам наскучат ученые дискуссии в университете, — тут он бросил не слишком приветливый взгляд на меня, — мы с вами можем скрасить пребывание в Оксфорде, читая свои сочинения и помогая друг другу советами, как два признанных мастера сонета. Вы согласны со мной?

— Нам следует включить в наш поэтический кружок Бруно, — ответил Сидни, улыбаясь мне заговорщицкой улыбкой. — Он ведь пишет не только ученые книги, он сочинил и комическую драму, правда, Бруно? Как бишь ты ее озаглавил?

— «Факельщики», — пробормотал я и повернулся к ним спиной, притворяясь, будто любуюсь пейзажем.

— Не слыхал, — отмахнулся пфальцграф.

Мы не добрались еще и до Ричмонда, а я уже убедился в совершенной правоте моего покровителя, французского короля Генриха III: пфальцграф Лаский был невыносим. Жирный, краснорожий, исполненный сознания своей значительности, он обожал слушать звук собственного голоса. Одевался он изысканно, но мытьем явно пренебрегал, а потому на солнце от него исходила такая вонь (к тому же смешанная с испарениями Темзы), что путешествие с самого начала было испорчено.

Под звуки труб мы вышли из гавани. Рядом с нами шла лодка с музыкантами, так что нескончаемому монологу пфальцграфа вторили рулады флейтистов. Мало того, от цветов, которыми так щедро украсили наше судно, я вовсю расчихался.

Откинувшись на шелковые подушки, я постарался сосредоточиться на ритмичных взмахах весел. Мы неторопливо, величественно проплывали через город, встречные лодочки уступали нам дорогу, сидевшие в них люди почтительно снимали головные уборы и смотрели вслед нашему — королевскому — судну.

Погрузившись в созерцание пейзажа, я не обращал внимания на польского вельможу, его болтовня превратилась в монотонное жужжание, не мешавшее мне наслаждаться красотой природы. Но тут Сидни решил поразвлечься и подразнить поляка, а для этого ему потребовалось привлечь к разговору и меня.

— А вот дворец Хэмптон-Корт, когда-то он принадлежал фавориту отца ее величества, Генриха Восьмого, кардиналу Вулси. — Филип широким жестом указал на внушительные стены из красного кирпича.