ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Великий Джордано Бруно, спасаясь от инквизиции, бежит в Англию. В этой стране, где вот уже четверть века на троне сидит королева-протестантка, все еще сильна оппозиция приверженцев католической веры. При королевском дворе Бруно получает задание — отправиться в Оксфорд, тайный оплот католицизма, и нащупать нити заговора против королевы. Там же в Оксфорде вроде бы спрятана вожделенная для него книга, содержащая ключ к разгадке тайн мироздания. Однако разоблачение заговора и поиски книги неожиданно осложняются тем, что в этом тихом университетском городке совершается ряд загадочных убийств, которые Бруно берется расследовать.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

 — Но недолго тот радовался своей резиденции — королевская милость переменчива. Впрочем, вас, Лаский, королева, похоже, и впрямь ценит, судя по тому, с каким почетом она вас принимает.

Аристократ надулся и сделался еще противнее.

— Полагаю, при английском дворе все уже поняли, что пфальцграфа Лаского ее величество принимает с величайшим почетом и отменным гостеприимством.

— А поскольку она отвергла герцога Анжуйского, ее подданным стоит поинтересоваться возможным союзом с Польшей? — намекнул Сидни.

Пфальцграф молитвенно сложил ладони, крохотные поросячьи глазки засияли самодовольством.

— Не хочу быть нескромным, но не могу не отметить, что королева оказывает мне, скажем так, особое внимание. Разумеется, она ведет себя сдержанно, как и подобает, но мы-то с вами, сэр Филип, провели молодость не в монастыре, и уж мы-то понимаем, что нужно женщине, если она смотрит на вас женским взглядом.

Я чуть было не расхохотался, но, к счастью, на меня снова напал чих. Музыканты довели до конца какую-то тоскливую народную песенку и завели нечто еще более унылое. Мимо проплывали поля и леса; река здесь стала менее зловонной. Над головой собирались облака, по воде скользили их тени, и я чувствовал, что воздух становится все более густым и жарким. Сидни был прав: надвигалась гроза.

— Я дерзнул сочинить сонет и восславить красоту королевы, — врезался в мои размышления голос пфальцграфа. — Я бы хотел прочесть это стихотворение вам, прежде чем усладить им нежный слух ее величества. Готов выслушать совет собрата-поэта.

— Вы бы лучше Бруно спросили, — небрежно отвечал Сидни. — Это его соотечественники изобрели сонет. Ведь правда, Бруно?

Если бы взглядом можно было убить, я прикончил бы друга на месте. А впрочем, пусть себе жужжит этот жук, он не сможет помешать полету моей мысли.

Кто бы предсказал в те дни, когда я скитался от города к городу, пробираясь на север Апеннинского полуострова, хватаясь за работу домашнего учителя, если я ее находил, и ютясь в придорожных трактирах или дешевых комнатах для паломников, бродячих торговцев и шулеров, когда работы не было, что я сделаюсь поверенным королей и вельмож? Этого прорицателя сочли бы безумным все, кроме меня самого. Я всегда верил, что смогу не только выжить, но и преуспеть благодаря моим собственным усилиям. Ум выше случайности рождения и знатности; любознательность, жажда знаний заслуживают большего уважения, чем звания и родословная, и оттого во мне жила неколебимая вера: однажды люди признают мою правоту. Вот откуда черпал я силы для преодоления трудностей, которые отпугнули бы не столь убежденного человека.