Много время спустя, когда уж гости умолкли, когда ночь к утру поворотилась, Власий дурной, как после бочонка пива, обернулся к Еленке, что лежала на его плече. Она будто почуяла взгляд, глянула нежно и счастливо, а потом заполошилась, вскочила – нагая, простоволосая – и кинулась к летнику своему, что лежал посередь ложницы.
– Забыла! А все через тебя, медведина! – Приговаривала, а сама шарила рукой по полу. – Влас, ну что смотришь-то? Отвернись! Рубаху-то не вздела.
– С того и смотрю, что не вздела, – и не подумал отвернуться. – Да что там? Мне уж начинать креститься или как?
– Нашла! – и к нему! – Теперь и ты прими от меня подарок, не откажи. Так поглядеть, если бы не он, могло бы все инако сложиться.
Вытянула нитку суровую а на конце кружок простого металла. Власий все разуметь не мог, что за подарок такой?
– Не узнал, нет? – улыбнулась, мордашку счастливую к нему подняла. – Ладинец твой. Старец Алексий сделал ладанку. Оберег православный. Из того, старого. Пусть теперь тебя бережет.
Повесила ему на шею и поцеловала крепко. Власий долго еще разглядывал кругляш, что поблескивал на его широкой груди, все силился понять – ужель Ладинец сладил, помог? Знал от деда, что оберег истуканский указывал пару, связывал двоих навечно. Но чтоб так, сквозь нелюбовь, сквозь ругань, сквозь смерть свести…
– Вот что скажу, Рябинка, я тебя полюбил и без всякого Ладинца. Но подарок твой стану у сердца носить, дорог тем, что ты дарила, не иной кто. Ежели сей миг скажешь, что кругляш истуканский тебя приневолил меня выбрать, я не поверю. Знаю н
а
верно, тебя заставить не сможет никто.
– Верно. Никто. Кроме медведины одной косматой, – засмеялась счастливо.
– Опять? Елена, вот ты обскажи мне, с чего косматая?! Глянь, гладкий я!
Эпилог
Три года спустя
– Проха, вот ответь мне как на духу, чего ты за мной таскаешься?! Через тебя уж который год ожениться не могу! Упреждаю, станешь за мной ходить, я тебе в глаз суну! – Ероха ругался на приятеля, серчал и ногой топал.
– Ерошенька, ожениться ты не могёшь токмо потому, что жизня тебя обидела, – Прохор оправил на себе опояску новенькую, полюбовался на блескучие сапоги дорогой кожи. – Мордаху кривенькую выдала, нравом скверным одарила. Вот глянь хучь на меня – и справный, и пригожий. А девки на тебя не глядят, потому как злой ты. Чего разоряешься? Чего орешь? Я и сам через тебя одинокий бегаюсь. Иди уж, а то в церкву не поспеем. Вот тогда жди беды. Елена Ефимовна бровь изогнет, и будешь стоять, порты сушить.
Ерофей сплюнул сердито, но послушался и пошел вон из ложницы, в которой ночевали. Выскочил на подворье Зотовское, огляделся, и злобу как ветром сдуло.






