Может, он ее иным чем ут
и
шает, а? И как живут-то, не пойму? То крик у них, то тишь да гладь, – ворчал Прошка, глядя на боярыню. – А ведь любит она его, друже. Ей, ей, поболе, чем себя. Вот обскажи мне, разве ж так бывает?
Шептались тихонько: уж в церкву вошли, свечки зажгли.
– А в ответ, друже. Власька и сам ею дышит. Скажешь, нет так? Вспомни, как за Березицы секлись. Ить ворога перепёрли токмо с того, что Влас подыхать не хотел, оставить ее не желал. И ведь словно заговоренный. Хучь бы одна царапина, – Ероха пропустил вперед себя тётку Светлану и наново принялся шептать, – Высоко Власий забрался. Чую, годков через пять, много через семь, воеводой станет. А все через нее, через Елену. Уж не знаю, что она там ему по ночам на лавке шепчет, но как в поход идти, так он как железный! Глаз вострый, рука твердая, думки крепкие и все наперед: как сберечь, как оборонить ее и сынка.
– Прав ты. А Тургошь как отстроил, а? Не село, городище цельное. При таком боярине и мы с тобой взлетели. С кем еще столько бы злата стяжали? По сию пору удивляюсь, откуль у меня двор такой богатый…. – Проха умолк: на него оглянулась боярыня Елена и бровью повела, мол, не шуми, не на гулянке.
– А толку?! – взвился Ероха. – Без хозяйки дом и не дом вовсе. Отлезь, Христа ради, инако придушу тебя, как кутёнка. Хучь жену сыщу без опасения, что морда твоя рыжая не выскочит вперед меня. Не отлезешь, сваху позову, пущай сама мне выбирает. А ты, оглоед, не суйся.
– Болячка тебе в печёнку, – Проха насупился, приступил ближе к приятелю. – Сам за мной таскаешься, как телок за мамкой. Давно б и я сваху сыскал, токмо абы кого на лавку брать не желаю. Чтоб всю жизню потом маяться? Не, не пойдет.
Ероха открыл было рот лаяться, да передумал. Иное сказал, чего сам за собой и не чаял:
– Прошка, таскаемся дружка за дружкой токмо по сиротству нашему. Ты хоть и ехидна рыжая, а все одно, как брат мне. Сыскалась бы девка, за которую я б тебя не пожалел, долго бы не раздумывал. А где такую найти? Влаське свезло, а нам, видать, бог не даёт пока.
Проха поморгал, почесал в макушке и кивнул. А Ероха перекрестился и уж боле не брехался в церкви, смотрел благостно на народ. Нет, нет, да и поглядывал на Елену, что мамкой крёстной стояла: похорошела боярыня, силу свою почуяла.
Загляделся и упустил миг, когда поп обряд свершил, поднес ребятенка к иконе святой, а потом и отпустил всех: праздновать, пировать. У церкви толклась Ольга, ждала, когда дитятю отдадут. Счастливая, красивая такая, что Ероха едва не взвыл, да наново не принялся жалиться на долю свою одинокую. Проха сопел рядом, видно, думал о том же. Так и шли оба к богатому Зотовскому подворью понурившись, да за угощаться садились невеселые.
Ерохе не пировалось: стол щедрый, вина дорогие, а радости от них никакой. Опричь люди счастливые, семейные.






