Он вдохновляет своих молодых современников: «Завидна участь — быть первыми среди тех, кто со свежими силами вступает в новую жизнь. Пусть это будет и нашим уделом».
И вот два воинствующих материалиста, только что соединенные узами поборничества, являются миру и устраивают «критический страшный суд» лжепророкам из «святого семейства», ставят перед обществом вопрос о необходимости заменить культ абстрактного человека наукой о действительных людях и их историческом развитии. Они напоминают, что уже в результате революционных катаклизмов минувшего века общественная мысль осознавала:
Великие кажутся нам великими лишь потому,
Что мы сами стоим на коленях.
Поднимемся!
Но чтобы подняться, реалистически выводят Маркс и Энгельс, «недостаточно сделать это в мысли, оставляя висеть над действительной, чувственной головой действительное, чувственное ярмо, которого не сбросишь с себя никакими идеями». Бесплодно, говорят они, борьбу с цепями и ярмом «превращать в битвы чистых идей».
Незадачливые апостолы ее святейшества Идеи, объявляющие себя единственными душеприказчиками «абсолютного духа», настойчиво проводят мысль о противоположности «духа» и «массы», «самообман», «бессодержательность» массы объявляют единственным противником торжества «мирового духа»: на массу, проявляющую свой заурядный «интерес» и «энтузиазм», возлагают ответственность за неудачи всех великих дел прежней истории — вот-де и во французской революции «интерес» потерпел неудачу из-за этого «энтузиазма», из-за того, что «идея» должна была довольствоваться «поверхностным пониманием себя». Но этой критической болтовне о противостоянии «духа» и «массы», «идеи» и «интереса», Маркс и Энгельс наносят удар своим конкретным анализом исторических процессов, своим пониманием диалектики единства борьбы противоположностей. Раскрывая сам характер предшествующей революции, они доказывают, что «интерес» никуда не улетучился.
«Интерес буржуазии в революции 1789 г., — говорят они, оперируя понятиями оппонентов, — далекий от того, чтобы быть «неудачным», все «выиграл» и имел «действительный успех», как бы впоследствии ни рассеялся дым «пафоса» и как бы ни увяли «энтузиастические» цветы, которыми он украсил свою колыбель. Этот интерес был так могуществен, что победоносно преодолел перо Марата, гильотину террористов, шпагу Наполеона, равно как и католицизм и чистокровность Бурбонов». И если говорить о неудачах революции, о неудовлетворении интереса массы, то объясняется это не ее «энтузиазмом», а тем, что «для самой многочисленной части массы, части, отличной от буржуазии, принцип революции не был ее действительным интересом, не был ее собственным революционным принципом».






