Во время ее попыток завладеть общим вниманием Маркс не без сердитой грусти принимается за своеобразные геологические исследования — изучает следы времени на лице хозяйки: что оно сделало и с ее лицемерным носом, и с тембром ее голоса и, самое печальное, что оно наслоило в ее душе… Видите ли, ей неприятно ездить в омнибусе, бывать на публичном фейерверке, сидеть в театре по соседству с партером — и все «из-за дурного запаха презренной черни».
— I like the clean million, but not the dirty million.
«Я люблю толпу чистых людей, а не грязных».
Осерчав вовсе, Маркс вежливо притворяется, что в ином смысле понял «чистые миллионы», и с язвительной корректностью роняет:
— Люди вообще весьма склонны предпочитать чистый миллион фунтов стерлингов какому бы то ни было миллиону людей — мытых или не мытых.
Вот она — обыденная явь антигуманизма, самое что ни на есть элементарное обесчеловечивание человека. Госпожа филистерша с ее псевдоаристократизмом, а проще говоря, «чистоплюйством» и не подозревает, видимо, что не так уж и далека от сановного деспотизма. Разве несхоже ее филистерское брюзжание с той августейшей брезгливостью, которую выказал Наполеон у Березины? Говорят, увидев массу тонущих в Березине солдат, он воскликнул, указывая своему спутнику: «Voyes ces crapauds!» («Посмотрите на этих жаб!») Если даже это вымышлено, то вымышлено точно. «Презираемый, презренный, обесчеловеченный человек» — как говорил Маркс еще в юности — это и очевидный факт, и единственный принцип деспотизма. Ежели такой взгляд на людскую массу обнаруживают даже те, кто способен на большие дела, «как Наполеон до своего династического безумия», что же можно ждать от обычного мещанина.
Всякий, кто приходит к Марксу с открытым сердцем, кто понимает и принимает его принцип равенства и простоты в товарищеских отношениях, тот находит его искреннее расположение, всегда получает необходимую поддержку и совет. Но он «извергает громы» на каждого, кто проявляет поползновения к «идолопоклонству», постоянно выказывает отвращение «ко всякому кривлянию, ко всякого рода тщеславию и претенциозности».
— Среди известных мне людей, — великих, малых и средних, — свидетельствует Вильгельм Либкнехт, — Маркс был одним из немногих, совершенно лишенных всякого тщеславия. Он был для этого слишком велик и слишком силен, да и, пожалуй, слишком горд. Он никогда не становился в позу и был всегда самим собой.
Мы знаем крылатые слова Горького о Ленине: «прост как правда». Буквально в тех же выражениях современники характеризуют Маркса. «Это была воплощенная правда», — подчеркивает Либкнехт. Нетрудно представить, с какой чувствительной болью воспринимает такая натура всякое «фальшивое величие, поддельную славу, которой щеголяют бездарность и пошлость».






