Потрясла приписка с приложением.
“Зная, что вы сейчас думаете о попрании чести темной семьи, стоявшей у истоков создания королевства Нодлут и ни в коем разе не намерены ее пятнать, предлагаю ознакомиться с вирт-копией части документа,” — значилось черным по молочному.
Так замнач узнал, что не все светены одинаково светлы и что случалась среди Холинов этакая оказия, как инквизитор. Давно. Чудовищно давно, но случалась. Темный экзорцист Арен-Хол.
Тогда в инквизиторы мог пойти любой. Конгрегация представляла собой нечто похожее на теперешний надзор, правила и законы для темных и приравненных к ним только-только начали формироваться, а орден Арина был официальной верхушкой, а не как сейчас — когда немногочисленные д’арены наблюдатели за кулисами, или, как Арен-Тан, по его же словам, те, кто переворачивают ноты.
Настоящее имя темного уникума было вымарано из родовой книги Холин, будто его вовсе не существовало. От фамилии остался только слог.
Ответ предлагалось оставить на этом же листе ниже, а затем вновь свернуть послание, сомкнув края печати.
Сначала Холин по привычке схватил стилус, потом искал ручку с пером, чтобы писала. Нашел на столе в подарочном наборе, которым ни разу не пользовался.
“Нет, — размашисто написал Мар, подумал и добавил: — Хочу остаться человеком, насколько это возможно в моем случае”.
А когда ставил ручку обратно — смахнул рамку с магфото, и у старой привычной вещи, отломилась ножка. Взялся чинить с помощью склея и вербальных конструкций, но так и не дочинил, почуял, как в Центральное взбудораженным ураганом ворвалось его упрямое, и пошел к двери — встречать.
Близко к
— Не останетесь на банкет, светен? Не боитесь, что пропустите все веселье? Вот-вот начнется. Чувствуете — тянет? — интересовался не-мертвый министр и будто носом потягивал, словно у неприятностей запах имеется. Но если у тишины есть звук, почему бы неприятностям не пахнуть?
— Я должен быть в другом месте. Других местах, — поправился Арен-Тан. — И слегка опаздываю. Я еще пока человек и у меня есть пока человеческие обязанности. К примеру, навестить друга, которому обещал.
— А как же… наша игра?
— Я не играю, маджен Андрзедж. Я переворачиваю ноты. И я уступил вам доску и сферы. Вы играете.
— И вам не хочется? — любопытничал лич.
— Я уже играл. И не раз. И пусть игра всегда идет иначе, суть не меняется — я делаю так, чтобы звучали другие, а мне бы хотелось самому. Вот, держите.
— Зачем? — лич с немалым и вполне искренним удивлением разглядывал протянутую инквизитором кричаще розовую заколку.
— Подарите вашей даме, которую пригласили на концерт. Сомневаюсь, что вы озаботились такой мелочью как подарок.
— Зачем? — снова повторил некрарх.
— Женщины всегда ждут подарков, даже когда не ждут. Как бы ни выглядели.






