Такой специальный налог для практикующих темных, откуда в основном и выплачивались усмиряющие и примирительные, если некромант, к примеру, гоняясь за чьим-то беспокойным дедушкой, побеспокоил попавшийся на пути палисадник, магмобиль, веранду, дом… Насколько я знала, каждый уважающий себя темный всячески увиливал от уплаты в надежде на “а вдруг” до крайнего срока. И почти у каждого был свой коэффициент разрушительности.
Здесь скорбно помолчим.
И спать. Нет, сразу кабинет закрыть, а потом — спа-а-ать.
Спалось сладко, снилось интересно, просыпалось интригующе, если учесть, что именно снилось. И тут верхние 90+ прижали, в шею заурчали, ухо осыпали поцелуями и нежно прикусили мочку.
— Ма-а-ар… Ты, животное, что ты тут?.. Копать! Мать твою кошку! Фу, слюнявое чудовище…
Оттерев о подушку кошачьи нежности, в состоянии “ы-ы-ы”, набросила халат и, не заморачиваясь поиском тапок, пошлепала наружу, где ощущалась какая-то родственная активность. Проспала я часов пять, значит оба дитяти тьмы уже явились из школы и, судя по запахам, что-то сожгли на кухне.
Глаза открылись ближе к середине лестницы и открылись широко. Посреди холла, друг напротив друга, многозначительно растопырив полы плащей — короткий экстремально розовый и длинный проникновенно черный — стояли дочь и стажер с перьями. Причем ракурс и у меня, и у них был такой, что мне было совсем не видно то, что было видно им.
Но глаза все равно протереть хотелось, а мысли — прополоскать.
— А что тут происходит?
— Мы с Каем друг другу показали, — вдруг заговорила дочь, чем окончательно меня шокировала.
— Чего? Что показали?
— Хиих… Бусинки. Я ему свои бусинки, он мне свою.
— Чего? — я нащупала рядышком с собой перила, прислонила туловище и принялась тихонько сползать.
— Ма-а… Мастер Холин… Ну… Вот! — нашёлся стажёр и, оттянув витой шнурок, поднял вверх болтающуюся на нем красную бусину. — Фамильная! У меня гранатовая, у сестры хаулитовая.
— У тебя еще и сестра?
— Ага, близнецы мы. У нас всегда по двое. Один тёмный, другой светлый.
"Два весёлых гуля", — тут же пропело у меня в голове. Рекламóроки — страшная вещь, застревают намертво.
— А какого гуля ты тут?
— Дневник по практике подписать.
— По четвергам не подаю.
— Сегодня среда.
— Глядь! — орнула я. — Копать! Зараза!
Кошак подкрался и, воспользовавшись моим отвлеченным состоянием, принялся шершавить языком пальцы на ноге.
— Лайм!
— Да мам? — тут же нарисовался на верхних ступеньках сын с моими тапками в руках. Он, как и Копать, обожал возникать из ниоткуда, шастая тенью с домьего попустительства.
— Ты это кормил?
Перехваченный за шкирняк кот пустил носом пузырик и поджал лапы зайцем, наглые зенки, прищурившись, косились мне за ухо.
— Э-э-э нет.
Теперь ясно было, откуда мне столько любви.






