Порой выйти из этого состояния бывает сложнее, чем убежать от разъяренного медведя. И стоящие торчком трубы ГЭС-2, и бесформенная скульптура «Большая глина», и, конечно, мягкий выступ под талией любимой возбуждали Ваню так, что мысли его путались, разум туманился, а часть твердела.
— Моя кошечка!.. — произнес он отчаянно и сжал задницу возлюбленной до красных пятен.
Беатриче не на шутку разозлилась. «Есть разница, — подумала она, — между тем, чтобы трогать девушку, и тем, чтобы ее лапать. Трогать можно — и нужно! — на виду у всех, это нежные признания в любви, выраженные в прикосновениях словно бы случайных, ненарочных… А лапают девушек насильники». Она бросила строгий взгляд на Ваню.
— Ванечка, котик, убери лапки.
— Это не в моей власти! — поэт погладил возлюбленную в неприличном месте. — Ведь таких, как ты, больше нет. Ты — мой свет и моя душа, ты лань исчезнувшей породы, мой крестраж, моя дикдик… Твой черед, милая. Какой я зверек?
— Кролик.
— Почему это кролик? — не понял он.
— Подумай!
Ваня примолк, но замершую в задумчивости руку так и не убрал.
— Ваня, пусти.
— Ни за что!
Она нахмурилась.
— Ну что ты, моя божья коровка? Правда неприятно? — он нехотя убрал руку в карман. — Извини. Просто ты меня возбуждаешь. А нам даже целоваться негде.
Ваня понурил голову. Так они прошли еще немного, надувшиеся, словно болтливые лягушки. «Что я и вправду, — подумала Беатриче спустя пару минут, — пуританка. Тебе же самой нравилось, когда вы вместе… Целовались. Лежа. Помнишь?» Помнить было особенно нечего, но Беатриче училась в Европе и имела хорошее воображение. Она закусила нижнюю губу, взглянула на возлюбленного исподлобья (для этого ей пришлось слегка нагнуться) и, пока никто не видит, шлепнула его по попе.
Глубоко ушедший в свои мысли Ваня тут же вынырнул обратно. Он улыбнулся улыбкой человека, вновь обретшего надежду, и Беатриче поняла: это была фатальная промашка.
Ваня прижался к ней вплотную и поцеловал. Все члены его тела так напряглись, что Беатриче почувствовала каждый Ванин мускул; в груди ее отдалось биение раздухаренного любовью сердца. Ветер затих. Пароходы, скользившие по мрамору Москвы-реки, остановились, и только Ванино горячее дыхание стало от этой небывалой тишины лишь жарче. Беатриче попыталась оттолкнуть любимого — но он в ответ прижался еще крепче. У нее началась паника. «Бежать, скорее», — думала она и уже решилась было откусить язык возлюбленного, когда ее взгляд упал на блестящий купол храма Христа Спасителя. Солнце обливало его светом, как обливает иногда картошку сливочное масло. И стоило Ване нащупать ширинку джинсов любимой, как раздался колокольный звон.
Беатриче вмиг пришла в себя.






