На тебе футболка?
— Черная, плотная такая.
«Burberry», — удовлетворенно подумал Ваня. Он любил красиво одеваться.
— Ах! — томно вздохнула Беатриче. Мир высокой моды возбуждал ее до крайности. — Тогда я пробираюсь к твоей спинке и поднимаю края футболки. Но снимать не буду! Замерзнешь.
Смутное предчувствие охватило Ваню, в его голове сверкнул далекий образ: ночная улица, январь, два голых мертвых человека, — но вместо того, чтобы поддаться липкому кошмару, он решительно отогнал его и опустил ладонь на часть. Часть обрадовалась долгожданному вниманию и ткнулась в руку хозяина через белье.
Вдруг сердце Вани екнуло. На кухне зажегся свет. Милая продолжала ворковать в трубку нежности, но он ее не слышал, мысли его были далеко. В фильтре с водой, откуда папа наливал себе попить, в открытой дверце холодильника. Ваня перестал дышать. Настенные часы показывали половину первого. «Сейчас мама читает сказку, — думал поэт. — Есть от силы минут десять, пока никто меня не слышит». Но как он ни старался, маминого голоса ему разобрать не удалось, а вот тяжелые папины шаги так и гремели по кухонному полу.
— Ванечка!
— Да, милая?
— Ты спишь?
— Нет, милая.
— Все хорошо?
— Ага.
— Точно? У тебя голос странный.
— Точно.
— Милый, — Ваня цеплялся за голос Беатриче, словно штурман за далекий отсвет маяка, — а какого цвета на тебе белье?
— Синее.
— Ах, синее! Ну тогда я опускаюсь туда…
На кухне щелкнул выключатель. Свет потух. Ваня свернулся в позу эмбриона и зажмурился.
— …Стягиваю медленно и лижу животик…
Папины шаги замерли напротив Ваниной двери. «Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…» — в религиозном исступлении шептал про себя Ваня.
— …Вожу ручкой по внутренней стороне бедра…
Папа прошел мимо. Ваня расслабил мышцы и, не веря собственным ушам, расхохотался.
— Что! Тебе щекотно? — спросила Беатриче, запыхавшись. — У меня так мокро, миленький. Возьми меня!
— Да?.. — переспросил поэт игриво. — А где твоя ручка?
— Там, где твоя, любимый.
Ваня и забыл, что, молясь Господу Богу, сжимал в руке напуганную часть. Он взглянул на нее с неподдельным чувством гордости.
— Коснись меня, — попросил поэт.
— Я хочу, чтобы ты вздрогнул! — патетично воскликнула его возлюбленная. — Чтобы у тебя задышало.
В дверь громко постучались. Ваня вздрогнул. По всей квартире горел свет. Никто не спал. Где-то на улице истошно лаяла бродячая собака. У Вани закружилась голова, грудь горела, будто на инквизиторском костре.
— Я беру его в ручку. Прям весь. Ты слышишь, Ваня? Я беру его… Прям весь!
Земля разверзлась под Ваниной кроватью, из комнаты родителей грянуло ровно три раската грома — и Ваня задышал.
— Вспомни мои руки!
Ваня прижался вплотную к стене.
— Вспомни пальцы!
Ваня искривился по-змеиному.






