Ножка неловко двинулась к своей сестре, а скрестившись с ней, тихонько отвела коленки. Беатриче надела свое лучшее платье — черное и очень (очень!) короткое.
— Ой!
Она уронила картофельную палочку Ване под ноги. Нагнулась под столом. И прикоснулась к части.
«Что будет делать Петрарка, когда Лаура придет к нему под стол?»
Беатричины пальчики гладили его всего долю секунды, но Ваня успел вспомнить все, каждый день, проведенный вместе, всю бездну любви, в которую он падал с того самого дня, как познакомился с Беатриче.
— Все хорошо, котик?
Беатриче вернулась за стол и посмотрела на Ваню так лукаво, что он мгновенно ее захотел.
— Любимая. Я тебя хочу. — Ваня выступал за женские права и максимальную открытость.
Беатриче откусила большой кусок воппера.
— Ты шечас дожен шказать… — Беатриче тщательно прожевала бургер. — Должен сказать: «Любимая, это же мое!»
— Да мне не жалко…
— Ну скажи! Пожалуйста.
— Хорошо, любимая. Кхм. Любимая. Это же мое!
— Жадина-говядина, соленый огурец!
Беатриче демонстративно отставила бургер в сторону, а Ваню, как это часто с ним случалось, кольнуло déjà vu.
— Милая, ну ты чего?
— Вы собираетесь извиняться перед дамой, грубый котик?
— Прошу прощения, моя прекрасная герцогиня.
— Так уж и быть! Я вас прощаю. И в знак извинения принимаю поцелуй. Сюда.
Беатриче провела пальцем по шее, между ключиц (то есть в том месте, которое врачи обзывают яремной впадиной; Ваня, впрочем, полагал, что таковые бывают только у коров) и спустилась до груди. Платье у нее было замечательное.
— Я жду!
Ваня потянулся к возлюбленной. «Вот они, — пронеслось в его мозгу. — Яблочки раздора. Два персика греха. Еще одно движение — и они мои». Время остановилось. Дети в «Бургер Кинге» затихли, новогодние лампочки перестали моргать, а прямо перед Ваней, словно длинный пассажирский состав, выстроились в ряд Орфей, Петрарка, Данте, Одиссей и многие-многие другие; среди прочих Ване улыбался даже Дон Кихот. Все они, кто в рыцарской кольчуге, кто в греческой тунике, преклонили колено перед преемником, унаследовавшим их жезл джентльменства и нежно приласкавшим грудь любимой.
Но Ваня перегнулся чересчур далеко. Задев ладонью воппер, поэт вынудил его не только исполнить в воздухе тройной тулуп, но и упасть на платье Беатриче языком бекона. Она вскрикнула.
— Сука, ну ты что!
— Прости! Извини, миленькая, сейчас я уберу, сейчас.
Ваня засуетился, но Беатриче властным движением его оборвала. По-королевски невозмутимая, она положила бургер на стол.
— Котик, ты наказан.
Она вытянула картошку, помяла ее между пальцами. Затем очень нежно провела ею по своей нижней губе — захватив капельку алого кетчупа.
— Скажи мне, ты помнишь, что такое метафора?
— Скрытое сравнение, — не ответил, а сглотнул слюну Ваня.
— Правильно.






