Иван Дмитриевич сам делал клетки, и отличные, таких я больше нигде не видел. Они напоминали сказочные храмы, причудливые башни, терема. Все комнаты в доме были увешены клетками. Клетки висели даже в саду и под навесом в глубине большого двора.
В тот памятный год мы с матерью приехали к деду гостить на всё лето.
— Дедушка, — сказал я на другой день после приезда, — зачем ты птиц в клетках держишь? Разве тебе их не жалко?
— Не твоего ума дело, — сердито ответил старик, — и не суйся, куда не просят.
— Я бы всех птиц отпустил и клетки выбросил!
— А я бы тебе за это штаны спустил да по тому месту, откуда ноги растут, ремнём.
Я очень любил птиц, но не как Иван Дмитриевич, а по-своему. Услышу в лесу пение зяблика или синицы и невольно остановлюсь: до чего же славно. И лес кажется светлее, приветливее, и день радостнее. Или, бывало, найду где-нибудь гнездо, затаюсь поблизости и смотрю, как возятся там крохотные голые птенцы. Прилетит к гнезду взрослая птица с кормом, и малыши разевают жёлтые рты, вытягивают тонкие шеи, требуют еды. Интересно. Видел я, как мухоловки на лету хватают бабочек, мух, как на самой верхушке ели заливается весёлой песенкой малыш-королёк или висит над полем жаворонок, слоено подвешенный на невидимой нитке, и поёт, поёт…
А в клетках птицы совсем не такие. Нет в них ни той весёлости, ни резвости. И поют они не так, как на золе…
Пойманных птиц дед подолгу держал в отдельных клетках, внимательно вслушивался в их пение и, если почему-либо оно ему не нравилось, выпускал незадачливых певцов, сердито говоря:
— Свистульки.
Помню такой случай. Иван Дмитриевич долгое время держал какого-то особого щегла и не раз говорил, что сделает из него знатного певца. Но щегол упорно молчал. А когда он наконец запел, то даже я, ничего не смысливший в птичьем пении, рассмеялся и сказал, подражая старику:
— Свистулька!
Дед зло сверкнул на меня глазами, но ничего не ответил. Открыв клетку, он тут же бесцеремонно вытряхнул пернатого певца. И случилось невероятное. Щегол весело вспорхнул на ветку ближнего дерева, почистил смятые перышки, встряхнулся и вдруг запел. Да как запел! Словно заиграла волшебная флейта, зазвенели серебряные струны маленькой арфы. Едва смолкала одна трель, как щегол тут же начинал другую. Он щёлкал, свистел, рассыпался дробью.
Я думал, что щегол радовался обретённой свободе, солнечному дню, нарядной зелени сада, ярким цветам. Радовался и пел. И только много лет спустя, изучая жизнь птиц, я узнал, что они не выражают пением своих чувств, а поют потому, что не могут не петь, как не могут не дышать, — это естественная потребность их организма.
Дед словно окаменел. С минуту он смотрел на щегла, потом в отчаянии схватился за голову, взлохматив седые редкие волосы.






