— Да, — угрюмо кивнул Том, — похоже, Ренуик позарез нужен не только ФБР.
— Тебе это как? Ничего?
— А какая мне разница? Он заслужил.
Они вышли с территории рынка и шли по Парк-стрит к машине Арчи. Хотя паб на углу был полон, толпа начала редеть, и Том был рад, что уже нет нужды кричать в полный голос, чтобы быть услышанным. Они шли мимо небольших товарных складов, под слоями грязи, осевшими за долгие годы на их стенах, еще можно было прочитать канувшие в Лету названия предприятий.
Арчи вынул из кармана пачку сигарет и закурил. Курить он начал сравнительно недавно. Том относил эту его привычку на счет тоски по криминальному прошлому. Арчи нелегко было выдержать стресс от того, что приходится быть честным.
— Ну что там в Штатах? Выяснил то, за чем ездил?
— Угу. — Арчи кивнул, и по тому, как он отвел взгляд, Том понял, что ему не хочется говорить на эту тему.
— А как Прага? Не зря съездил?
— Может, и не зря. Слышал когда-нибудь о художнике по имени Биляк?
— Биляк? Карел Биляк?
— Он самый. — Том давно уже перестал удивляться широте познаний Арчи во всем, что касалось торговли предметами искусства, а особенно картинами. Это была одна из причин, отчего его можно было считать одним из лучших профессионалов.
— Конечно, я о нем слышал. А что тебя интересует?
— Знакомая фамилия, но никак не могу вспомнить, где я ее слышал. Это вот его работа? — Том залез в карман и вынул фотографию, которую дал ему ребе.
Арчи несколько секунд внимательно ее разглядывал.
— На такую не всякий позарится, верно? — Он вернул фотографию Тому. — Да, это, может, и он. Бледный тон, размашистые мазки, смазанная перспектива. Но поскольку я их никогда не видел, стопроцентной уверенности у меня нет.
— В каком смысле «никогда их не видел»?
Арчи затянулся сигаретой.
— Биляк был наемный художник. Старательный, но дарования, как видишь, среднего. Здесь портрет нарисует, там пейзаж — вот и месячная рента. В 1939 году один эсэсовец, стремясь выслужиться, заказал ему портрет дочери Гиммлера Гудрун, чтобы подарить своему шефу.
— Но Биляк ведь был еврей?
— Это верно. Но благодарный Гиммлер повесил портрет в своем кабинете на Принц-Альбертштрассе в Берлине. Когда же он узнал правду, эсэсовца пристрелили, а Биляка арестовали и отправили в Аушвиц. Потом Гиммлер приказал, чтобы все картины Биляка были найдены и уничтожены.
— Значит, не все были уничтожены, — задумчиво проговорил Том. — Эту несколько дней назад украли из синагоги.
— И кому надо было ее красть? Тут рама и та дороже, чем полотно.
— Не знаю. Может, все дело в том, что он еврей. — Том пожал плечами.
— Ну и что с того?
— Ты бы видел, что они натворили в синагоге. — Том сам поразился зазвучавшему в его голосе инстинктивному гневу. — Все стены разрисовали свастиками и нацистскими надписями исписали.






