ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Государственное Издательство ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ Министерства Просвещения РСФСР Москва 1956 Рисунки Р. Гершаника Выстрел Бениамин Ивантер Государственное Издательство ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ Министерства Просвещения РСФСР Москва 1956 Рисунки Р. Гершаника Бениамин ИВАНТЕР ВЫСТРЕЛ Повести и рассказы ОБ АВТОРЕ ЭТОЙ КНИГИ Ивантера мы, его товарищи и сверстники, помним, как молодого талантливого советского журналиста, как писателя — автора книг для детей, и, главное, как редактора журнала «Пионер». Это было довольно давно, так что читатели «Пионера», который редактировал Б. А. Ивантер, может быть, стали уже отцами теперешних читателей журнала. Но поэтому и следует теперь рассказать ребятам о Б. А. Ивантере — верном сыне Коммунистической партии, товарище и друге пионеров, замечательном работнике детской литературы. Б. Ивантер принадлежал к тому поколению советских людей, отрочество и юность которых, начало их сознательной жизни совпало с началом новой, революционной эпохи. Великая Октябрьская социалистическая революция призвала его в ряды своих бойцов, определила его путь, его судьбу. Он родился в один год с Аркадием Гайдаром (в 1904 году), и, хотя они были разные люди, дорога, по которой они вступали в жизнь, была одна, общая, и привела она их к одному общему делу, и каждый из них по-своему потрудился для советских детей и внес свой вклад в создание новой, советской детской литературы. И оба они, как верные солдаты революции, в годы Великой Отечественной войны отдали свою жизнь за свобо

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Остановился как раз против нашей двери. На китайца похож.

А Колька говорит:

— Хорошо б его подстрелить, косоглазого! Р-раз — и ваших нет!

— Да что он тебе сделал?

— А чего он лезет к нам!

Потом и косоглазого нам не стало видно.

Мы еще подергали дверь — крепко. Пошли обратно во двор. Послонялись по двору. Дворник не то что за ворота — даже и к воротам не пускает. Мы — к Кольке на квартиру.

У них

и лавка и квартира окнами в переулок. Колькиного отца дома не было. Мы выскочили через окно и пошли.

Пошли по переулку. Никого! Постояли на углу, поглядели в обе стороны улицы — пусто. Пошли дальше. Полдень, а город пустой, будто все жители сразу пропали.

Вышли на Никольскую площадь. Пусто! Один памятник посередине — Суворов на лошади. Колька залез на пьедестал, я — за ним. Мрамор скользкий и покатый. Я ухватился за железную ногу лошади. Стоять неудобно, но видно далеко, во все стороны.

— Они с Москалевки придут, — сказал Колька.

Я стал смотреть на Москалевку, но ничего не видел. Я уж устал держаться и хотел слезть, а Колька говорит:

— Вот они, смотри!

Сначала ничего нельзя было разглядеть, кроме облака пыли, потом я рассмотрел верховых. Они приближались очень быстро. Уж виден флаг. Он развевается по ветру впереди отряда — большущий николаевский, трехцветный, как в старое время.

У меня с досады чуть слезы не выступили. Я соскочил с памятника и пошел.

А Колька кричит:

— Посмотри, Борька, уланы! Красота! — Он тоже соскочил с памятника. — Пусть старик делает что хочет, завтра же уйду в добровольцы записываться — красных бить.

А я говорю:

— Как бы, Колька, тебе красные не набили!

— Что? — спросил Колька и подступил ко мне вплотную.

— То, что слышал. И лучше отойди от меня, я тебе говорю!..

— Ну, подожди, сволочь! — сказал тогда Колька, отошел от меня и погрозил кулаком.

Я вернулся домой один, а на следующий день Колька и вправду пошел записываться в уланы.

Пошел часов в двенадцать, а возвратился только к вечеру, с солдатской кокардой на гимназической фуражке, на боку — шашка. Шпоры нацепил, дурак, и задается.

А старик Колесниченко и не посмотрел на его шпоры — в тот же вечер отхлестал его как следует ремнем с пряжкой и велел пойти выписаться.

Но Колька как ушел после порки, так больше во двор и не показывался.

Жили они одиноко. Колькина мать давно умерла. Старик был скупой, сам готовил обед, дальше лавки никого к себе не пускал; даже гостей у них никогда не бывало. Зимой и летом старик носил одну и ту же старомодную шляпу пирожком.

Дрался он очень больно.

После того как Колька ушел, старик совсем перестал с людьми разговаривать. С моим отцом даже здороваться перестал. Даже с Шполянским, у которого отец служил старшим приказчиком, не здоровался.

На днях мама стояла с несколькими женщинами во дворе, у крыльца портного Литвина.