Показал, должно быть, мою записку ребятам. Нет настоящих товарищей на свете!
Я сидел на ступеньках долго... может быть, час или два, пока до меня совсем перестал доноситься шум из зала и вестибюля. Последняя кучка ребят вышла из школы. Из вестибюля я услышал, как звала меня Катя. Потом хлопнула дверь, и все затихло. Я посидел еще 'немного и поплелся к себе в учительскую.
Как всегда, я забрался на стол, завернулся в сукно и попытался уснуть, но обида не давала мне спать.
Так прошло с полчаса. Засыпая, я услышал шум открываемой двери и вспомнил, что забыл ее запереть. Шаги направлялись к учительской.
— Борис, ты здесь? — услышал я Оськин голос.
— Ну? — откликнулся я.
— Решил, что к своим праотцам сегодня не пойду. Двигайся. — Я подвинулся, и он лег рядом со мной. — Ты куда пропал? Тебя Катя искала, — сказал он улегшись.
Я не отвечал.
— Спишь, что ли? Все-таки троих мы отобрали. Завтра в райком пойдут.
— Свинство! — сказал я.
— Почему свинство? — с удивлением спросил Оська.
— Почему ты мою записку по рукам пустил? Зачем это тебе нужно было?
— Я? По рукам? Да она же у меня.
— А почему меня не записал?
— Ну я запишу, а что толку? Все равно завтра в райкоме вычеркнут. Сказано — не моложе восемнадцати, а тебе и шестнадцати нет.
— Ульсту тоже нет восемнадцати.
— Во-первых, почти восемнадцать, а потом — рост!
— Не в росте дело!
— Чудак! Я бы и сам пошел. Да ведь в райкоме знают, сколько мне лет. Все равно не пустят.
— Про тебя знают, а про меня нет. Я-то ведь еще не в комсомоле.
— Ну так что?
— А ты впиши меня в список. Тебе завидно, что ли?
— Знаешь, Борис, так думать — это мещанство! Пожалуйста, запишу хоть сейчас.
— Ты не сердись. А вправду запиши. Кому от этого будет вред? Ребята по тринадцати лет и то бывали на войне. Шестнадцать, восемнадцать — какая разница? Когда Колька Колесниченко ушел к белым, ему было семнадцать, а мы чем хуже? Давай запиши. А там посмотрим. И в комсомол, я думаю, тоже пора... Я сразу и на фронт и в комсомол.
Я видел, что Оська понемногу склоняется на мою сторону, и скоро уговорил его. Мы с ним еще долго толковали обо всем — о фронте, о комсомоле, о школе-коммуне, о ребятах. Я читал ему свои стихи, пока наконец мы не решили, что пора спать.
Однако я никак не мог заснуть. Перебирая все события этого вечера, я вдруг вспомнил, как ребята смеялись надо мной.
— Оська! — Я толкнул его в бок; он замычал. — Оська, если ты им ничего про меня не говорил, то почему они надо мной смеялись?
— Кто смеялся? — пробормотал Оська спросонок.
Я ему рассказал про свою обиду.
— Постой, постой... — вспомнил вдруг Оська. — Мне что-то ребята говорили, да я пропустил мимо ушей... Зажигай свет.
Я достал спички и зажег каганец — блюдце с маслом, в которое опущен фитиль. Оська посмотрел на меня и расхохотался, потом взял меня за руку и подвел к большому зеркалу.






