— Поставьте свою игрушку куда-нибудь, чтобы она, не дай бог, не выстрелила, и садитесь. Может быть, вам помыться с дороги? Что делается на свете, что делается! Таких молодых берут на войну. Вы думаете, я сплю по ночам? Чтоб враги мои так спали! Я каждую ночь вижу, что моего Давида забирают.
— Да его не забрали, мама, — ответил Давид, — он сам пошел.
— Иди ты, сумасшедший... Не может быть! — Она всплеснула руками и заохала: — Ай-яй, что делается на свете!
— Довольно, довольно, мама, — сказал Давид грубовато, — не твое дело!
Я со своей винтовкой чувствовал себя человеком другого мира в этой низкой и темной комнате. Передо мной поставили стакан чаю, и, пока я пил его большими, глотками, захлебываясь и спеша, изо всех углов на меня смотрели ребятишки, а мать Давида, глядя на меня, охала и качала головой. В комнату набились еще какие-то люди — старик с бородой, две какие-то тетки, и все они смотрели, как я пью чай. Давиду тоже было неловко, и он как будто даже обрадовался, когда я сказал, что меня отпустили только на час.
Он пошел меня провожать.
— Неужели ты в самом деле поедешь туда и будешь стрелять из этого ружья?
— А то нет!
— Оно тяжелое?
— На, попробуй.
Я снял винтовку с плеча и надел ее на плечо Давиду, На нем были старое штатское пальто с вытертым воротником, застегнутое на одну пуговицу, и форменная фуражка с гербом. Герб был сломан, от него осталась только одна серебряная веточка, да и та сидела криво. Винтовка совсем не шла Давиду Кирзнеру.
— Знаешь, совсем не такая тяжелая, — сказал он, возвращая винтовку.
Я обиделся за нее:
— Не тяжелая!.. А ты поноси ее часов восемь не снимая, тогда узнаешь...
Мы пошли дальше.
— Вельтман, — сказал Давид помолчав, — я все-таки не знаю, зачем тебе нужна вся эта история.
— Какая история?
— Белые, красные... Это хорошо для таких, как Колесниченко, как Рогинский, как Панасевич, — стрелять, воевать, убивать людей.
— А ты знаешь, где Колесниченко? — спросил я.
— А что?
— Он у белых, твой Колесниченко.
— Тоже вот так?.. С винтовкой?
— А то с чем — с карандашом, что ли? Небось он встретит тебя — не пожалеет. Тебе что, очень хочется, чтобы белые пришли?
— Мне? Что ты! Не дай бог!
— А спрашиваешь, зачем я пошел!
Кирзнер посмотрел на меня:
— Я не знаю, сколько ты белых убьешь, я только знаю, что гимназию я уже не кончу и ты тоже. Чего стоило моей матери, чтобы я учился в гимназии! Я читаю и перечитываю учебники, я готовлюсь к экзаменам. А кто меня будет экзаменовать? — проговорил он грустно. — Послушай, Борис, — сказал он вдруг, — тебя же могут убить!
Я поправил винтовку:
— Ну так что?
— Неужели для того, чтобы все люди жили хорошо, надо обязательно кого-нибудь убивать? Двадцать мировых революций не помогут моей матери, если убьют меня одного.
Я пожал плечами.






