Что ему сказать? Мы подходили к пристани, я уже видел пароход, который повезет меня вниз, туда, на непонятный и страшный для Давида фронт. Я не мог подобрать слов, чтобы ему ответить, но чувствовал, что не он прав, а я.
— Наш пароход скоро уйдет, — сказал я ему. — А убить везде могут — не только там, но и здесь. Что, у вас здесь стреляют по ночам?
— Стреляют, — кивнул Давид. — Каждую ночь.
— Ну, всего, Давид! Я все-таки доволен, что тебя нашел.
— Эй, Вельтман! — крикнул кто-то снизу. — Тебя дежурный зовет!
— Иду! — крикнул я в ответ и побежал вниз.
Вдруг на берегу я подумал: а пишет ли Давид по субботам? Я остановился и обернулся. Мой одноклассник стоял наверху, на обрыве, придерживая от ветра свою фуражку обеими руками.
— Давид! — закричал я снизу. — Ты что, все еще не пишешь по субботам?
Давид не расслышал. Он приложил ладонь к уху, а потом развел руками. Ветер сорвал с его головы фуражку, и он побежал за ней.
Я прыжками стал спускаться вниз, так и не услышав ответа.
Надвигались сумерки. На пароходе уже зажгли огни.
XIV
Мы вылезли из теплушки на самой конечной станции. Здесь позавчера был Врангель, теперь он за сто верст.
Дальше ехать нельзя — там путь разрушен, взорваны рельсы, испорчены водокачки. И здесь тоже не все в порядке: в круглом кирпичном боку водокачки пролом, как будто кто-то пырнул ее в бок, а потом ушел, да так и оставил.
На этой станции у меня случилась беда. Мы сварили себе с Ульстом пшенную кашу в котелке на двух кирпичах. Только полили ее маслом, вдруг команда: «Становись!» Ульст задел котелок полой шинели, и вся каша, как была, вывалилась прямо на землю, в грязь. Мы только по две ложки подобрали с земли.
Мне жалко было этой каши. Никогда нам не удавалось так хорошо сварить ее.
Со станции мы вышли под вечер и до ночи прошли двадцать пять верст. У меня все разматывались мои проклятые обмотки. Я был занят ими и не замечал дороги. Пришли в какую-то деревню, нас довели до школы, и я, даже не оглядевшись, прикорнул где-то в углу.
Но не успел я, кажется, закрыть глаза, как меня разбудили. Оказывается, мы спали целых четыре часа. Я еле встал, шатаясь от усталости; болели ноги и спина, трудно было стоять прямо. Я не мог себе представить, что буду в состоянии снова шагать по дороге, но все-таки пошел. А через полтора — два километра ноги у меня как будто
размялись, и я почувствовал, что могу идти, не отставая от других. И действительно, шел не останавливаясь, даже как будто легко.
Чертовы обмотки меня мучили только первые два дня Потом они будто привыкли, приладились и перестали разматываться. Мы проходили по пятьдесят верст в день. Сутки, которые мы оставляли за собой, отпечатывались в памяти бесконечной лентой дороги. Казалось, что ей в самом деле нет конца.






