Мы выступили слишком поздно. Где-то впереди грохотала пушка, а когда мы приходили, то заставали только следы боев, а сами бои гремели уже где-то впереди. Всех нас подгоняла одна мысль: идти все вперед и вперед, не останавливаясь, чтобы догнать наконец ту движущуюся линию фронта, которая убегала от нас в ту самую минуту, когда нам казалось, что мы вступаем в нее.
Однако она все-таки приближалась. Чем дальше на юг, тем больше павших лошадей мы видели по краям дороги. Вот проволочные заграждения, которые теперь, когда нет людей по обеим их сторонам, тянутся, как нелепые колючие заборы, посреди поля. Вот дымятся головни вчерашнего пожара...
Всего несколько дней назад мы шли по пустынным дорогам. Теперь уже совсем не то. Мы то и дело обгоняем бойцов, отставших от своих частей; нам навстречу идут пленные под охраной красноармейцев и свои — больные, ослабевшие, раненые люди.
— Эй, братишка! — подозвал меня на коротком привале красноармеец из чужой части.
Рука у него была на перевязи. Я подошел к нему. Он сидел на краю дороги.
— Ну-ка, сверни!
Он протянул мне здоровой рукой кисет с табаком и вытащил из кармана обрывок газеты.
Я стал скручивать собачью ножку.
— Э, да ты не курец, я вижу, — сказал красноармеец. — Ты пальцем, пальцем!
Он вертел тремя пальцами, показывая мне, как нужно сворачивать бумагу. Наконец я скрутил и насыпал табаку.
— Закуривай, — предложил он мне.
Я закурил. Это был зеленый, страшно едкий табак-са-мосад, он прямо прожигал глотку. У меня даже слезы вы-.гупили.
— Хорош табак! — сказал красноармеец. — Воронежской губернии. Мать сажала.
— А там как? — спросил я, показав в сторону фронта.
— Кадеты? — переспросил он. — Дроздовцы одни держат. А то бегут... Это ведь меня под Ореховым.
— Когда?
— Когда? — Он стал загибать пальцы. — Да в среду. Ну да, в среду, как раз до обеда. Так и не обедал — кухня ушла, а я остался. Теперь до эвакопункта иду.
— В среду, а сегодня пятница.
Я посмотрел на парня, чтобы увидеть на его лице отражение настоящего боя, но ничего особенного не заметил.
— Как ты думаешь, догоним? — спросил я у него.
— Догоните, — сказал он очень убежденно и вдруг прибавил:—А может, и нет, кто его знает! Бегут здорово!
Он докурил, затянул ремнем свою кацавейку, из которой торчали клочья серой ваты, и пошел.
Здесь только мы замечаем, как тепло и богато одета наша разномастная рота. У кого шинель, у кого полушубок, у всех ботинки или сапоги. На мне невероятные австрийские ботинки, огромные, как корабли. Они составлены из маленьких кусочков кожи, нашитых друг на друга. Удивительно, что они выдержали такую дорогу. За четыреста верст только один лоскут на заднике отстал. Вся рота смеялась над моими кораблями.






