ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Государственное Издательство ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ Министерства Просвещения РСФСР Москва 1956 Рисунки Р. Гершаника Выстрел Бениамин Ивантер Государственное Издательство ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ Министерства Просвещения РСФСР Москва 1956 Рисунки Р. Гершаника Бениамин ИВАНТЕР ВЫСТРЕЛ Повести и рассказы ОБ АВТОРЕ ЭТОЙ КНИГИ Ивантера мы, его товарищи и сверстники, помним, как молодого талантливого советского журналиста, как писателя — автора книг для детей, и, главное, как редактора журнала «Пионер». Это было довольно давно, так что читатели «Пионера», который редактировал Б. А. Ивантер, может быть, стали уже отцами теперешних читателей журнала. Но поэтому и следует теперь рассказать ребятам о Б. А. Ивантере — верном сыне Коммунистической партии, товарище и друге пионеров, замечательном работнике детской литературы. Б. Ивантер принадлежал к тому поколению советских людей, отрочество и юность которых, начало их сознательной жизни совпало с началом новой, революционной эпохи. Великая Октябрьская социалистическая революция призвала его в ряды своих бойцов, определила его путь, его судьбу. Он родился в один год с Аркадием Гайдаром (в 1904 году), и, хотя они были разные люди, дорога, по которой они вступали в жизнь, была одна, общая, и привела она их к одному общему делу, и каждый из них по-своему потрудился для советских детей и внес свой вклад в создание новой, советской детской литературы. И оба они, как верные солдаты революции, в годы Великой Отечественной войны отдали свою жизнь за свобо

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

А навстречу нам шли люди, завернутые в лохмотья, которым трудно было подобрать название: женские кофты, шинели с отрезанными полами, рваные ватники. А на ногах! У многих ноги обернуты были тряпьем — на каждой ноге по узлу тряпья, перевязанного и перетянутого веревками, проволокой, мочалой. Такие люди шли не только с фронта, в тыловые эвакопункты. Такие люди шли и на фронт, с нами по пути, догоняя свои части.

Мы приходили в деревни, где еще висели свежие врангелевские листовки.

«Не верьте слухам об отступлении Добровольческой армии, — читали мы в листовках. — Эти слухи распространяют заклятые враги русского народа — большевики, жиды и коммунисты. За единую, неделимую Россию! С нами бог!»

ЛТы смеялись, рвали эти листовки и пускали по ветру клочки.

И вот расстояние между нами и фронтом стало измеряться не днями — между нами и линией боя оставались только часы.

От немецкой колонии Фриденфельд до деревни Екатериновки было всего версты три, и на все три версты простирался большой луг. И, как это часто бывает на безлесной, степной Украине, чуть только выйдешь из одной деревни, видишь другую, а за ней уже видна колокольня третьей.

Часа в четыре дня мы вышли из Фриденфельда. Перед нами открылось большое поле, оно было залито солнцем. Мне сказали, что здесь, на этом поле, часа три... может быть, четыре назад кончился бой. Я вертел головой, всматриваясь в поле, надеясь увидеть, что осталось от картины недавнего боя, но ничего не заметил. Поле было самое мирное, даже заграждений не было. Несколько возов, чем-то нагруженных, — мне издали не разобрать было чем, — двигалось по полю. Около них ходили люди. Было похоже, как будто снопы возят со скошенного поля, и я еще удивился про себя, что они возят так поздно осенью, когда на севере уже давно убрали хлеб.

Мы прошли еще немного, и я увидел, что люди поднимают с земли что-то — очевидно, тяжелое, но не снопы, потому что берут по двое и взваливают на возы. У меня сжалось сердце: я догадался, какую страшную жатву собирают эти люди.

Мы подошли еще ближе, и я увидел все. Возы — украинские мажары — были доверху нагружены телами красноармейцев. Это были наши красноармейцы, расстрелянные пулеметами белых. Они падали на этом поле, зажатые с двух сторон пулеметным огнем Дроздовских офицерских полков. Лошадей вели под уздцы крестьяне, дядьки из Екатериновки, а красноармейцы—не знаю, какой части, — ходили по полю и, найдя лежащего ничком человека, подзывали к себе мажару. Опа, скрипя, подъезжала, и красноармейцы, подняв мертвого своего товарища, укладывали его рядом с другими.

Мы пошли дальше молча, без песен. Вальтер Ульст шел рядом со мной. Он тоже молчал и смотрел куда-то вперед, в одну точку. Мне было не по себе. Не то чтобы я испугался — нет.