Но я чувствовал себя так, как будто сразу стал старше и мне показали такое, чего детям не показывают, чтобы их не испугать. Как глупо все то, что лезло мне в голову вчера ночью в сторожевом охранении!
Когда мы подошли к Екатериновке, стемнело, небо заволокло, и посыпалась снежная крупа. Стало холодно. В стороне от дороги толпились люди: красноармейцы, крестьяне, бабы.
— Что там такое? — спросил Степаненко у какого-то мальчишки.
— Плшни, кого б1ли порубали, лежать! — закричал он.
В Екатериновке был у нас привал, и Князев всех распустил на отдых. Я пошел туда, где стояли люди, и протиснулся в первый ряд.
Когда я увидел то, на что молча смотрела толпа, у меня сжало горло и захватило дыхание от боли и злобы. Я чуть не заплакал. Прямо передо мной лежали истерзанные, изуродованные люди. Я знал, что так бывает, но никогда не мог представить, что это так выглядит.
Ногами ко мне лежали мертвые, в одном белье и совсем без белья, лицом в небо, прямо на голой земле, на холодном ветру, под мелким дождем и крупой. Они лежали в два ряда, как будто кто-то их нарочно выстроил перед нами. Так, плечо к плечу, лежала мертвая, ушедшая в бессрочный отпуск рота 270-го Сибирского пехотного полка. Мы шли ей на смену, мы должны были за нее отплатить. Тут — сам не знаю почему — я вспомнил о маме, и мне вдруг стало жалко ее. Потом я вспомнил Давида Кирзнера и снова подумал, что я поступил правильно, когда пошел на фронт.
Пока мы стояли около мертвых, кашевары стали раздавать борщ со свининой. Он доспел на ходу, между Фриденфельдом и Екатериновкой. Но я не смог проглотить ни одной ложки.
XVI
Рано утром мы выступили и снова пошли степью. Мы было обогнали осень, теперь осень снова нагнала нас, и за ней чувствовалось уже дыхание настоящей зимы. Снега еще, правда, не было, но ветер дул холодный и пронзительный. У всех покраснели на ветру лица и стало пощипывать уши, а у меня распухла и болела правая нога. Она распухла еще ночью, и так сильно, что я едва стащил свой корабль с ноги, а утром еле-еле снова натянул его. Меня знобило, и голова была какая-то мутная: вот-вот заболит. Ульст все потирал уши, а потом вытащил полотенце, обвязал голову, чтобы уши были закрыты, и нахлобучил бескозырку поверх полотенца. Скоро всех проняло, и все замотали уши полотенцами, платками, чем попало. В другое время показалось бы смешно, а тут никто не смеялся.
У меня тоже мерзли уши, но полотенце мое лежало на дне вещевого мешка — нужно было его снять, поставить па землю, нагнуться, а у меня ломило поясницу, и казалось, что, если я начну это делать, обязательно разболится голова. Ходить было легче, чем стоять. Я мог бы, кажется, целую неделю шагать не останавливаясь.
Со вчерашнего дня я ничего не ел. Не знаю отчего. II утром тоже не ел. Только воды выпил. Теперь у меня во рту было горько и сухо.






