— Не тронь, милок, не твое, — спокойным голосом сказал Прокошин и, продолжая развязывать свой мешок, добавил: — И до чего же хитрый народ! Своего ума нет, так чужим хочет прожить... Ну, Витя, божья душа, садись. Я уж Ковалева за ужином наладил.
Грацианский сел рядом с Прокошиным и Мишей:
— Знаешь, Якорев, когда я вошел, мне показалось, будто это наш класс, только кафедра у нас стояла не так...
— Чудак, Виктор! Ты же учился в Петрограде, а то Украина...
— Ну да, конечно, ведь это я только подумал, —сказал он задумчиво.
Миша Якорев, чтоб не заснуть до прихода Ковалева, стал глядеть на огонь; он глядел, жмурился и не заметил, как задремал. Разбудил его голос Ковалева и запах борща.
— Дармоеды, инвалидная команда! — ругался Ковалев. — Жрать борщ их есть, а сбегать за борщом их нету!
— Не ругайся, Ковалев, — примирительно сказал Миша.
— Ну вас к черту! — огрызнулся Ковалев и вытащил из кармана ложку.
Прокошин стал нарезать хлеб, аккуратно, не роняя крошек.
Огромный круглый прокошинский котелок стоял на полу. Наполнять его доверху и приносить полным умел один только Ковалев. Он и был постоянным фуражиром четверки, что давало ему право ругаться столько, сколько он хотел. Он съедал большую часть принесенного, но при этом были сыты и все остальные. Другого такого ловкого, зубастого и смелого человека не было во всей роте.
Все четверо принялись за еду. Ковалев ел быстро, заедая борщ огромными кусками хлеба. Прокошин ел солидно и степенно, не проливая ни капли. Миша, глядя на Прокошина, подражал ему. Все трое ели большими деревянными ложками. Только Виктор, вытащив металлическую, еще домашнюю ложку, обжигаясь и дуя на горячий борщ, ел, наклонившись над общим котелком.
Ковалев перестал есть и посмотрел на Грацианского.
— Товарищ Прокошин, — сказал он насмешливо, — у меня сердце болит, когда я смотрю^ как кушает этот иптел-лигент. (Слово «интеллигент» он произнес почти «ин-теллихент».) У меня до тебя большая просьба: научи его кушать, как люди кушают, а не как свиньи над корытом.
Грацианский остановился и растерянно посмотрел на Ковалева.
— Что ты смотришь на меня? С твоей серебряной ложки в котелок капает.
— У него ложка не солдатская, — добродушно сказал Прокошин. — На, Витя, тебе способней будет, божья душа... И как только ты в солдаты попал? — Он протянул Грацианскому деревянную ложку.
Тот было хотел отдать в обмен свою, но Прокошин отмахнулся:
— Твоя, брат, ложка дорогая. Ковалеву отдай, он ее сменяет.
— То-то! — подмигнул Ковалев. — Учись у людей. — Он сунул ложку Прокошину и сказал: — Побережи, старик!
Горячая еда совсем разморила Мишу, он уснул, даже не разувшись, и уж не видал, как хозяйственный Прокошин убрал котелок, погасил каганец и, уступив часть своей шинели Виктору, улегся рядом с ним.






