ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Квартира наверху всегда пустовала, но в одну из февральских ночей в замке повернулся ключ… Каково это – знать, что живешь бок о бок со Жнецом? И каково это – понимать, что совсем скоро он постучит в дверь не за щепоткой соли, а за твоей душой? Каково это – любить смерть? Обелиск Полин Герц Квартира наверху всегда пустовала, но в одну из февральских ночей в замке повернулся ключ… Каково это – знать, что живешь бок о бок со Жнецом? И каково это – понимать, что совсем скоро он постучит в дверь не за щепоткой соли, а за твоей душой? Каково это – любить смерть? Полин Герц Обелиск Моей маме — вечному маяку и единственному человеку, способному зажечь свет в жизни Чёрно. Изломано. Мёртво.Ветки – ножами под рёбра.В тёмной квартире холоднойГде же твой свет?Суть обелиска – в гранях.Тот, кто их там оставил,Вытесал и исправил«Память» на «Смерть».Странно. Безумно. Больно?Всё, что я ей позволил, —Взять пустоту в ладони.Это ли жизнь?…Глупый и детский выбор.«Эй, ты в игре?»«Я выбыл». Часть 1 Полночь «Часть квартала останется без света 2 февраля». – Черт, – прошипела она, читая очередное объявление, небрежно приклеенное на входную дверь. Холодный ветер небрежно трепал голубую бумажку. Дешевые чернила примитивного струйного принтера уже начали кое-где подтекать, сдаваясь под натиском редких снежинок. Совсем даже не уникальных. Кто выдумал глупую байку о том, что каждая снежинка – единственная в своем роде? Бред. Все они одинаковые. Мелкие, невзрачные, холодные. Переступив с ноги на ногу еще пар

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

 – Выходит, мать твою, что не способна ты быть только со мной! Так, Стоун? Да? Отвечай, черт тебя дери, когда я спрашиваю!

И снова эта звенящая тишина. И ход часов на руке. Но вот по кабинету разнесся второй взрыв, и не тот, к которому можно приготовиться. Неожиданно для себя самой она рассмеялась. Расхохоталась до боли в животе и совсем не элегантных поросячьих визгов. Значит, вот как ублюдок решил ей отомстить. Без порнографических фото и похабных шуточек – одним коротким разговором за утренним кофе с болтливой ассистенткой Уиллиса.

Редактор все еще тяжело дышал, пытаясь унять бешеное сердце, под заливистый смех, пока, наконец, ситуация не дошла до той прекрасной абсурдной точки, когда смешно должно стать всем. Хорошо, что чувства юмора Уиллису было не занимать. И вот он, наконец, прыснул, невольно любуясь, как ее вновь складывает пополам от смеха.

– Мимо, да, Стоун? – наконец уже мирно спросил Джон, а в глазах, как когда-то давно, мелькнула теплая искорка, словно и не было этих мрачных месяцев.

– Мимо, Уиллис, мимо. – Все еще пытаясь отдышаться, хрипло ответила она.

– Значит, не съехалась? – Он выдохнул и расслабил плечи.

– Не съехалась. Не с кем. – Сдержать улыбку не получилось, хотя она и старалась.

– Не врешь? – Недоверчиво свел он брови, ища глазами подвох.

– Не вру, – успокоившись, ответила уже серьезнее. И сжала под столом кулак, решаясь. – Он просто сосед сверху. Но ты должен кое-что узнать.

Еще час назад она твердо намеревалась вычеркнуть страшный вечер на крыльце из памяти – не помнит, значит не было, а если не было, то и переживать не о чем. Но теперь, глядя на вновь темнеющего Уиллиса, понимала – урод все-таки ее поимел, потому что так гадко она не чувствовала себя очень давно.

– Значит, все-таки врешь, – мрачно решил он, опустившись в кресло.

– Я имею в виду не то, о чем ты думаешь, Джон. Я говорю о нашем мистере Ройсе. С ним пора что-то делать.

В памяти возникло укоризненное лицо Рейчел и ее «ты же понимаешь, что будут еще?». Ты права, дорогая. Ты как всегда права.

Спустя несколько минут Уиллис устало тер пальцами переносицу не в силах открыть глаза. О похождениях штатного фотографа ходили разные слухи, но всякий раз редакция предпочитала оставаться глухой, потому что грязные истории всегда касались кого-то другого, временного, нового, чужого. Сейчас все было иначе, потому что распоясавшийся говнюк полез к своим.

– Ты уверена, Эл? – еще раз переспросил он, втайне надеясь, что все это просто дурной сон. Потому что верить в то, что еще несколько часов она чуть было не распласталась под грязным уродом, не хотелось. Нынешняя, бывшая, любимая, ненавистная – это все еще была она.

– Нет, блин, не уверена, – огрызнулась Элизабет, нервно крутя в руках пачку ярких стикеров. – Пятьдесят на пятьдесят, Уиллис.