ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Йоунас сочиняет рекламные тексты, но настоящая его жизнь — в звуках и мелодиях, которые ему слышатся повсюду. Свист чайника, гул холодильника, колебания ветра — он заносит их ритмы в свою записную книжку, которую хранит близко к сердцу. Стремясь выбраться из жизненного тупика, он уезжает в глухую провинцию, чтобы обрести покой и смысл. И создать музыкальное произведение, которое станет главным свершением в его жизни, как у Мендельсона и Моцарта. Только вот у судьбы на него иные виды. Будет ли что-то после «Похоронного марша» и «Реквиема»?

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Может, для меня было бы проще, если бы знать, кто он. В старину, когда колдовство применялось, чтобы облегчить плавание в житейском море, для колдуна решающее значение имело имя того, на кого направлено колдовство, а если он не будет его знать, то не справится, и все рухнет. Вы не подумайте, я не собираюсь применять против нового возлюбленного моей жены какие-нибудь техники вуду, но все равно, было бы лучше знать, что он за человек.

Помню, как впервые повстречал Анну. Это произошло в июле, мы были в баре в городе Акюрейри, где оба подрабатывали летом. Я сразу обратил на нее внимание, когда она показалась в дверях, и вскоре после того, как подошла к стойке бара, приблизился к ней и завязал разговор, а это я делать не привык и, если честно, не умел. В грохоте музыки было непросто расслышать, что она говорила, но сейчас, когда я вспоминаю тот день, понимаю, что эта дискотечная музычка стала нашим с ней свадебным маршем. Донна Саммер стала современным Мендельсоном. И тут все решилось — на том самом месте. По крайней мере, так мне кажется спустя годы.

— Он с твоей работы? — спросил я Анну после другой неловкой паузы.

— Да, если тебе так хочется знать.

— Значит, вы с ним уже давно были знакомы?

Видимо, у меня в голосе прозвучали сердитые ноты, потому что она замялась с ответом.

— Неважно, Йоунас, — наконец проговорила она.

— Ну, это ты так считаешь, — ответил я.

Я подумал о ребенке, который у нас был, но которого все же не было, и о том, что все,

наверное

, сложилось бы иначе, если бы события не получили такого развития. За несколько лет мы быстро отдалились друг от друга, а когда потом попытались сблизиться, для обоих это оказалось сложно, чтобы не сказать — невозможно. Но мы продолжали отсчитывать день за днем, потихоньку, как все. И мне никогда всерьез не приходила в голову мысль, что все может закончиться вот так.

В этот вечер мы больше не разговаривали. Я положил телефон на кухонный стол. Последние лучи солнца косо падали на столешницу и освещали спинки алых стульев. При таком освещении они были похожи на языки пламени. Но это пламя умирало и в конце концов совсем потухло. Я открыл записную книжку, как обычно лежавшую передо мной на столе, и, словно во сне, записал несколько созвучий. Нотные станы я, по обыкновению, заранее начертил по линейке на всех страницах.

«Похоронный марш», — написал я сверху, а потом добавил: «для начинающих». Вступительные ноты были мрачными, и к ним примешивались чужеродные, но такие узнаваемые звуки звонящего телефона, который и принес мне эту весть от Анны. «Посвящается Ференцу Листу», — приписал я под заголовком. В последние дни я читал его биографию, которая пришла ко мне столь загадочным образом, и она, на удивление, захватила меня.