Как всегда, не говорю о самом важном, Анна ведь не уставала пенять мне именно за это.
[13]
«10–11» и «11–11» — названия сети супермаркетов в Исландии (в настоящее время от нее осталось лишь несколько магазинов в Рейкьявике). Название отражает часы работы.
Словно само собой разумеющееся, сообщаю, что вернусь в дом, закончив свои дела в столице. Жду его возражений, намеков, что его это не устраивает, но этого не происходит. Он ничего такого не выражает. Мне кажется, он бросил эту дачу, по крайней мере на время, и попросту рад, что там хоть кто-то захотел поселиться и, так сказать, поддерживает в ней жизнь.
Но вдруг он все-таки спрашивает:
— А что там с Анной?
— Анной? — повторяю я таким тоном, словно это имя мне не совсем знакомо.
— Она недавно звонила, — говорит он.
— Да? — говорю я, но замолкаю. Мне не хочется больше разговаривать — я не стану что-то обсуждать.
— Я знаю человека, с которым она сейчас, — произносит он как бы в нерешительности.
— Да? — повторяю я. В этот раз мне хочется прибавить еще что-то, но я не могу. Вот не могу — и все тут.
— Можешь жить там сколько захочешь, — в итоге произносит Андрьес.
Я благодарю его, и этот короткий телефонный разговор подходит к концу.
*
Через несколько дней я собираюсь съездить на автомобиле в столицу, пока не нагрянула настоящая осень. Но перед этим мне надо полностью проверить машину в автосервисе. Поездка предстоит долгая, и все надо учесть. Я хочу забрать оттуда и привезти на дачу кое-какие вещи (в основном книги о музыке), стопку музыкальных дисков и, конечно же, одежду и тому подобное на зиму. Зимние шины у меня в гараже дома — хотя это уже не мой дом, их надо поставить перед тем, как я поеду обратно. Конечно, надо бы встретиться и поговорить с Анной, но, по-моему, не о чем нам теперь говорить. Она встретила другого, так что между нами все кончено. Об этом и сказать нечего, кроме того, что для меня она потеряна. Ничего не поделаешь — такова жизнь; как записная книжка, которая теряется и не находится, и нужно заново писать всю ту музыку или делать наброски, которые были на ее страницах. Я задумываюсь: а вдруг я просто-напросто питаюсь несчастьями, как часто говорила мне Анна.
Читая биографию Листа, я выяснил, что он еще один из числа композиторов, использовавших в музыке птичье пение. Я уже прочитал много страниц, и чем дальше, тем познавательнее становится эта книга. Параллельно продолжаю читать дневники Прокофьева — погружение совсем в другой мир: так не похожи были эти два человека в жизни и в искусстве.
По-моему, Шопенгауэр сказал, что музыка — самое могущественное из искусств. Не знаю, прав ли он, но, очевидно, без музыки жизнь оказалась бы невыносимой. Во всяком случае, для меня. И тем более сейчас.






