ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Йоунас сочиняет рекламные тексты, но настоящая его жизнь — в звуках и мелодиях, которые ему слышатся повсюду. Свист чайника, гул холодильника, колебания ветра — он заносит их ритмы в свою записную книжку, которую хранит близко к сердцу. Стремясь выбраться из жизненного тупика, он уезжает в глухую провинцию, чтобы обрести покой и смысл. И создать музыкальное произведение, которое станет главным свершением в его жизни, как у Мендельсона и Моцарта. Только вот у судьбы на него иные виды. Будет ли что-то после «Похоронного марша» и «Реквиема»?

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Забор вокруг такого же цвета, что и дом, краска с него кое-где облупилась, а местами доски подгнили.

Позади дома вздымается небольшой утес — естественный заслон с той стороны, откуда дуют самые суровые ветра. Здесь весьма тихо и спокойно. Я ступаю на траву в одних носках, они слегка намокают, потому что ночью выпадала роса. Затем снова делаю шаг на замощенный участок у дверей гостиной. Мне непросто выбросить из головы текст о кофе, чтобы уступить место музыке. Порой то и другое звучит в сознании в унисон, что весьма неприятно: мелодии тогда становятся похожи на музыкальные треки из рекламы, а для меня это полный

капут

, и когда такое случается, я безжалостно перекрываю поток вдохновения. Может, я и не композитор, но уж точно не сочинитель музыки для рекламы! Хватит с меня и того, что мне приходится зарабатывать на хлеб написанием рекламных текстов!

«Кофе „Фэрфилд“ — кто откажется от добавки?»

И так далее. А я даже и не пробовал этот сорт, — по-моему, его завезли в страну совсем недавно, и кому-то очень нужно впарить его населению наряду с продукцией других компаний. И эта роль выпала именно мне — который всю жизнь был приверженцем лишь одной марки — «Максвелл Хаус». Напридумывать всяческих похвал сорту кофе, особенно если ты сам его не пробовал, — дело непростое. Но, может, мне все равно придется перейти именно на него. Я даже начал беспокоиться о рыночной доле «Максвелл Хауса» в нашей стране, боюсь, что вскоре вообще невозможно будет достать пачку кофе этой фирмы — разве что ценой неимоверных усилий, многократно превышающих стоимость самого продукта.

Пока я стою и смотрю на сад, к забору с противоположной стороны подходит женщина и здоровается. Возраст у нее, как часто говорят, неопределенный, где-то между моим и возрастом владельца этой дачи. Я отвечаю на ее приветствие.

— Андрьес дома? — спрашивает она.

— Нет, он не смог приехать, — говорю я, но это лишь полуправда: приезжать он даже и не планировал.

Она явно разочарована. Ее загорелое лицо как бы тускнеет: не то чтобы прямо бледнеет, но оживление из него исчезает.

— Ну, — произносит она, — что-то он совсем приезжать перестал.

— Да, он стареет, как и все остальные, — замечаю я и тут же слегка жалею, что сказал: вдруг она случайно примет это на свой счет. Хотя она и не старая, явно моложе владельца дачи. Она не отвечает, а медленно разворачивается и уходит обратно в свой дом — он бетонный, гораздо солиднее дачного домика. Пусть эта постройка и называется «круглогодичной», она больше похожа на летнее жилище: навевает мысли о перелетных птицах. Дядя моей жены десятилетиями приезжал сюда, чтобы, как он выражался, «подзарядить батарейки». Но в основном исключительно летом, а зимой — никогда.