Поначалу я не особо интересовался этим старым инструментом, а потом попросил маму научить меня самому основному: как играть и как читать ноты, но этим все и исчерпалось — кроме этого, я мало что выучил по части музыки. А все остальное, впоследствии излившееся в записные книжки, потерянные и непотерянные, исходит из какого-то места внутри меня самого, к которому в сознательном состоянии у меня доступа нет. Это словно дверца старой печки в темной котельной непонятного здания — и она открывается и закрывается. Порой она открыта, и тогда видно, как внутри что-то пылает, а потом ее вновь захлопывают, и тогда кажется, что печь даже и не топится. Но в последние годы эта дверца как будто стала открываться чаще прежнего, а то и целыми днями распахнута. Но все же я ничего не знаю об этой печке: как она устроена, все время ли работает, хватает ли ей топлива.
Я точно Йоунас — или как?
*
Мне предстоит отъезд как раз этим утром, когда я впервые по-настоящему усомнился, кто я и даже существую ли вообще. Из-за длительного одиночества бытие стало сноподобным, отдаленным, нереальным, превратилось в какой-то кинопоказ в 3D, на который тебе забыли выдать специальные очки.
[14]
Речь идет о сказке норвежского писателя Турбьёрна Эгнера «Приключения в лесу Ёлки-на-Горке»; музыкальный спектакль по этой сказке по сей день часто ставится в исландских театрах.
Когда я выглядываю в окно кухни, от этого зрелища становится зябко. Листва на кустах стала еще краснее, чем прежде, а на двух березах в углу сада листья пожелтели настолько, что напоминают перезрелые лимоны. Трава в саду снова выросла высоко, потому что я не косил ее вторично, хотя Андрьес и просил меня. Но меня это не беспокоит, все равно к зиме вся эта трава поникнет. Да и Андрьес ее не увидит. Наверное, сейчас у него есть более важные заботы, чем какая-то трава в дальнем уголке страны, где осень наступает быстрее, чем у него. Вряд ли он услышит, как она растет. Он явно переживает за свою племянницу Анну, они всегда были близки, совсем как дочь и отец, хотя на самом деле он брат ее матери. Это, конечно, потому, что мать Анны рано умерла. Она была у Андрьеса любимой сестрой, и Анна утверждает, что он после ее смерти так и не оправился. По-моему, с Анной так же: она так до сих пор и не оправилась, а я это понял только сейчас — когда уже поздно.
*
Погрузив в машину все, что я беру с собой в столицу (а это немного; ведь я туда ненадолго), для верности похлопываю по нагрудному карману рубашки, где лежит записная книжка. Даже компьютер оставляю здесь: его я и не включал с тех пор, как написал текст той рекламы калифорнийских персиков, и даже не смотрел, что ответили на мое сообщение. Мне это не интересно. Мне это не важно.






