Даже молодые матросы вдруг задумались.
— Потом легче станет, — сказал старший карабашец. — Три настроения дарит чача. — Еще по стаканчику, легче станет.
Он снова нацедил чачу, снова все выпили, заспешив в третье настроение.
Верно, повеселели вдруг. Но и запьянели сильно. И уже итальянское легкое винцо, солнцем осиянное, стали пить небрежно, мало в нем стало для пьющих солнца.
Заговорили сразу все, не выслушивая друг друга. Загалдели.
Удальцов вышел на корму, где в лицо волна сразу хлестанула. Дождь поредел. Небо стало высиниваться. Дышать на корме было трудно, воздух пронзал первозданной свежестью. И брызги с реки то и дело касались лица. Стало странно на душе. Вспоминать начал, что-то такое, что было в жизни хорошим. А что? Вспоминалось наплывами, но о чем-то счастливом в жизни. Вот и стал он сейчас тут, на Каме, на корме суденышка, на краткий миг всего, счастливым. Разжалась душа.
6.
Он привык, вернее, не отвык еще спать на узких жестких скамьях, таких самых, что тянутся вдоль бортов десантных самолетов или вертолетов. И он улегся, рюкзак подтянув, как любимую женщину, к животу, нашел себе место на скамье, потеснился кто-то. И заснул. Не пьяный, но все же чача себя не могла не оказать, да еще вперемешку с итальянским коварным винцом, — нет, не пьяный, а даже вот счастливый. Никто тут его не узнал, не окликнул, морща лоб, мол, где-то я вас видел, по телеку, вроде бы. Да, помелькал дурачина, отдал дань этому ящику-обличителю. Думал, что набирает популярности на всяких там «круглых столах», а набирал лишь врагов, завистников, светился лишь.
Спал недолго. Раз такая скамья, намявшая бока, так и иная тоже привычка возвратилась. В этой привычке десантника не было долгого сна, не могло быть. С зарей вскакивал всегда. И сейчас, едва заря занялась в тусклых оконцах, вскочил, развел с силой руки, присел раз-другой, решая, что бриться не станет, вообще не станет, обрастать будет, заведет что-то вроде бородки или модной этой небритости, когда за короткой щетиной лицо меняется. Кого эта щетина молодит, кого старит — не поймешь. Но — меняет. Что и требуется. Приседая, решил, себя обругав, что больше никому свою фамилию не назовет. Просто — Вадим Иванович, а еще лучше — просто Вадим или даже Вадик, если кто постарше станет с ним общаться. Вот прибыл этот щетинистый Вадик в город на трех речках, рыбачить тут надумал, передохнуть решил. А кто он, этот Вадик, этот Вадим Иванович? Так, путеец какой-то на роздыхе, а может, и безработный. Нынче навалом таких, кто скинут с работы, хотя и в силе еще. Почти без вещей заявился в город, с рюкзаком одним. Впрочем, и не турист, рюкзак альпиниста, рюкзак побывал в походах. Вот такой он, этот малый при молодой щетине.
Отприседался, размялся, вышел из каюты и — обмер.






