Красного векового кирпича, мелкого, не нынешнего века, да и не прошлого, а позапозапрошлого. Насмерть сцепились кирпичик с кирпичиком, хотя и были кое-где по бокам лабазов побиты, изранены. Стены были побиты, а прочная сила в них жала. И город сразу прочным показался. Не красивым, не занятным своими строениями, да занятных домов и не видно было, из крупных бревен древних были стены, но крепкими были, надежными. Окна все в цветочных горшках на подоконниках, окна маленькие, северного прореза, чтобы тепло сберегалось. Лето тут было помечено цветением акации, как и в Соликамске. Но холодновато еще было. Лето тут не началось еще, ветер был студен, с реки налетал, из тайги, где еще не истаил снег. И все же цвела буйно акация, в молодую ударившись яркую желтизну. Дышалось тут тоже вольно, свежим был воздух, будто и с небес ниспадал.
На Капри, когда сходил с эскалатора, сразу перед глазами возникали монахи и ослики. Монахи были в черных сутанах, перепоясанные обыкновенной веревкой. Таков был суровый, нищенский устав доминиканцев. Босые, в грубых сандалиях. А ослики зато были в нарядных шляпах на ушах, в красных сбруях, балованными казались. Но и монахи были жирны, щекасто-высокомерны. Они, как и ослики, стояли на пристани для туристов, богачей со всего света, хвастали своеобычностью островка для миллионеров.
Там не было машин, там ходили пешочком, но мимо витрин с ювелирными дорогими безделушками. Ходили все больше старухи седокудрые, простенько одетые, совсем простенько, вот только с браслетами и серьгами на многие тысячи долларов.
Здесь, у пристани Трехреченска, старухи торговали луком, крошечной редиской — сумели все же вырастить на севере своем. Тут и киоски были с водкой, с винами, все с теми же, что и на пароходике, сомнительными, мутными напитками.
Бедно одет был люд. Донашивали свои наряды, купленные еще при Брежневе, а то и при Сталине.
Там, на Капри, старухи-миллионерши, чтобы старым их телам было вольготно, тоже ходили в ситчиках. Но вот браслеты… кольца… серьги…
У здешних, даже и молодых женщин, в ушах что-то такое тоже висело, но грошовое что-то. Раскосых было много, русские, может быть, но с зырянской прорезью глаз. И милые были лица у молодых женщин, прорези эти их не портили. Напротив, в прижмур, в загадочку вводили. Редко прямыми у молодых женщин были ноги, скорее кривоватые, не длинные. Впрочем, и у тех, у женщин на Капри, были кривые ноги. Но то были старухи.
Надоело сравнивать. Не на Капри он. У себя он тут, у себя. Вот в чем милота. И спина не знобит, страха нет. Вот в чем радость.
Разгорался день, а все же летний. Судьба никогда не заносила его столь далеко на север России. И вообще, ему светило всегда жаркое солнце, когда и чужедальное, но тогда и совсем пронзительное. Севера он не знал.






