В ней обязательно было тепло, печка обязательно полешками мерцала. Да и стелился дымок над крышей из призеленевших плат. Оконца были в занавесочках, два оконца, но крошечные, к зиме студеной приспособленные.
Встал «Додж». Его дух моторный был сразу потеснен духом, тут жившим, плотным, будто надышанным рекой, травами, всей тайгой.
Женщина с цветной шалью улыбчиво сбежала от своего домика, встала перед Удальцовым, выбравшимся из машины, приятельски, свойски его оглядывая. И себя показывая, улыбчиво. Цвели и сверкали у нее в разводе губ три крупных золотых коронки, передние и верхние укрыв зубы.
— Клавдия, когда успела? — спросил Удальцов, приобняв женщину. — У тебя же один зуб отсутствовал, а ты три всадила.
— Или не баско?
— Не очень, кажется, модно.
— У нас свои понятия, А вы как новенький, и даже получшали. Ты, что ли, Данута, зарумянила молодца?
— Как это? — серьезно спросила Данута.
— А так это. Баньку вам истопила, полюбовнички.
— Ему еще нельзя, — серьезно поглядела на Вадима Данута, прикинув, оценивая, что ли.
— А ты с обережением, — сказала Клавдия. — У нас из тайги какие битые мужики выходят. В баньке только врачуются. Я ему настой загодя приготовила. От души старалась! А это кто? — Клавдия подошла к Симакову, вольно так, как вещь какую, ладонью огладила его грудь. И даже позволила себе и по плечу Симакова ладонью провести. — Ничего, силенка есть. Пьешь?
— В рот не беру, — сказал Симаков, заглядевшись на эту вольнорукую, златоулыбчивую.
— Вот и хорошо. А то от нашей пьяни и детей заводить опасно.
— У меня два сына, — сказал Симаков, вроде как защищаясь от вдруг накинувшихся на него соображений.
— Бог троицу любит. Пошли в дом.
Эта Клавдия, невысокая, кряжистая, в толстых брюках таежной охотницы, облегших ее крутой зад, была влекуще хороша. Симаков влип в нее своими очкастыми глазами, близоруко потянулся во след.
— Хороша! — выдохнул. — Это она с намеком о троице или как? — Он глянул на Дануту.
Та загадочно улыбнулась.
— Может, и с намеком. Я эту корешковую Клаву давно знаю. Корешковая, загадочная. Ты не прав, Вадим, а вот ей идут эти золотые коронки. Наш, приисковый стиль. Своя мода. Это ей подружка моя Виолетта коронки вставила, когда ты в больнице лежал. Наперекор тебе, как думаю. Уж Виолетта-то у нас знает все о красоте женщины и как нам, бабам, властвовать над родом мужским.
— Виолетта твоя вроде не шибко хороша собой.
— Вот потому знает досконально, как увлекать мужчин, на какой зазыв их брать. А я вот ничегошеньки не ведаю из этой науки. Так, на ощупь, что ли.
— Ты любила своего мужа? — Удальцов спросил, зная, что не следовало спрашивать. Но спросилось вдруг. Момент дозволил. Данута ответила, помрачнев, даже подурнев, прихмурясь:
— Я тебя люблю, Вадим. Пошли в дом.






