Куда подевался? И вдруг, никакой не израненный, в бинтах там и с палочкой, а стройный, распрямившийся, с обычной своей смелой поступью спортсмена и удачника, принарядившийся в заморскую куртку, победоносно улыбающийся, зашагал из дверей Вадим Удальцов. Издали еще помахал Симакову, поскольку знал, что он приехал, но еще не успел с ним переговорить, дать задание, взбодрить, так сказать.
Симаков выскочил из машины, кинулся к шефу, не сумев от растерянности ничего умней придумать таких вот слов:
— Гляжу, зажило, как на собаке?! — Промолвил и замер в неловкости, понимая, что брякнул совсем не то.
Но Удальцову эта фразочка понравилась.
— Может, даже как на волке. С волками задрался. А ты шуруешь во всю, как сказывают?
— Избавляемся потихонечку от жулья, Вадим Иванович. Надо же, весь город запаршивили.
— Вершитель правых дел Симаков? Это что-то новое. Не находишь?
— Так ведь стреляли в вас, Вадим Иванович.
Произошло. Произошло, верно. Но как-то не так произошло. Как-то не так.
К ним подошла Данута. Она взяла под руку Вадима, заглянула в его смеющиеся, задумавшиеся вдруг глаза, спросила:
— О чем разговор?
— А мы сами не знаем, — сказал Вадим Удальцов, по-звериному припав, принюхавшись, к женщине. К любимой так припадают, хоть и на людях. Принюхиваются, любя. Оглаживают друг друга, любя. Она и провела осторожно по его плечу, раздавшемуся от бинтов. И он дался ее ладони, знал, что не заноет плечо под ее рукой.
Во все глаза все тут смотрели на этих двоих. Людям иногда свойственно радоваться чужому счастью. Нечасто, конечно. Сейчас, здесь, возле больницы-казармы, радовались собравшиеся чужому счастью. Пожалуй, и сами становились побогаче душой. Удальцова кратко напутствовал худой, сильноплечий доктор Ян:
— Дышать, гулять, смотреть, обдумывать.
Стронулась машина, приняв в себя Удальцова и Дануту, покатила, могуче переваливаясь на бугристой дороге.
— Без охраны катим, — сказал Удальцов. — Отвык, чтобы без охраны, без молодцов чужеглазых.
— А я на что? — спросил Симаков.
— У тебя не та диоптрия, чтобы усмотреть ствол в кустах.
— А и не нужно, — сказала Данута. — Мы у себя дома. Сошло наваждение. Ты, Вадим, и отвел рукой. Тебя нынче тут вся земля хранит. Твоя земля. Кто посмеет?
Быстро проскочили через город, вкатились на уже притаежный, узкий тракт, в поля низовья, где во всю ширь в перекатах зеленели молодые всходы, трава и кустики барашковые, но и ясно было, что тут, ступи лишь, захлюпает под ногами.
— Осенью здесь морошка желтая, костяника красная, голубика синяя, брусника красно-белая, а попозже клюква вспыхнет. Осенью тут цветной ковер до горизонта. Уж до осени-то я тебя удержу, Вадим.
— Чтобы на ягодный ковер поглядел?
— На землю родную. Юра, дайте-ка я сяду за баранку. Тут пойдут трудные тропки.






