ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Предлагаю читателям свой новый современный роман. Именно так, современный. А я за всю свою долгую писательскую жизнь только о современности и писал. Даже и не знаю, почему, но вот получилось, что и роман «Землетрясение», и роман «Змеелов», как и другие мои романы, повести и рассказы, я писал всегда о проживаемых страной днях. Это нелегко, когда материал еще не уложился во времени, когда криком кричат проблемы жизни. Но вот — писал в этом «крике». Роман «РИСК» — получился в трех частях. Тут и Москва и глухие даже ныне края Западного Урала. Но все о нашей нынешней жизни — в обстоятельствах и приметах. И вот, сложился роман, и я представляю его книгой на суд читателей. Лазарь Карелин Август 2000 года Москва

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

А вот стол письменный с телефонами, с компьютером, принтером, еще с какой-то заморской оснасткой, — вот он, архисовременный, деловой, но со столешней, блиставшей отсутствием бумаг, ибо бумаги все у Вадима Ивановича были запрятаны в ящиках стола. Такой был стиль. На полированной поверхности возникала лишь одна какая-нибудь бумажка, чтобы ее изучить в нужный час, в нужный миг. И подписать, сразу же куда-то отправив. Такой был стиль, подсмотренный в кабинетах Сити, в кабинетах деловых людей Стокгольма. Или ворохом бумаг, или никаких бумаг. В первом случае старый стиль, банкирский дом с вековыми традициями, с джентельменами в цилиндрах, во втором — новый стиль, с компьютерами, с факсами, с сотовыми аппаратиками и с такой вот блистающей безбумажностью, отлакированной поверхностью рабочего устройства богатого и делового предпринимателя на рубеже двадцать первого века. Он таким и был. Стал.

И все это великолепие, которое тешило душу, он с радостью захотел покинуть, намахать, забыть даже. Устал! Наскучило все разом. Покинуть, уйти в сторонку, отбежать в сторонку, перевести дух. Он даже почувствовал ненависть к своему причудливому кабинету. Именно что причудливому. Какой-то недоигравший в детстве затейник. Вот вернется, все тут поменяет. Все. А что станет менять? Что — на что? Не додумывалось. Да и помешал ему додумать возникший в дверях, дубовых и нелепо резных, его помощник, этот Юрий, Юрочка, Юрасик Симаков. Как всегда, был одет во что-то не совсем его размера, на вырост, так сказать, хотя уже и не растут в сорок-то годочков. Удивил, всегда удивлял своей улыбочкой, преданностью изумлявшей. Лицо было у Юрика на особицу, будто его делали небрежно, отчасти срубили топором. Рот был похож на щель, махнули топориком — вот и рот. Глаза за толстенными стеклами очков были почти не видны, плавали за стеклами в прищуре зрачки. Слепой почти был, но с очками и зоркий. Шея вытянутая, слабая. А плечи сильные, раздатые. Небрежно, небрежно делали парня его родители. Без любви, от скуки, что ли. Подергались, и все — сляпали. Но, а все же умное было у малого лицо, даже какое-то пронзительное. И глаза за стеклами, хоть и плавали смутно, но нет-нет да и вспыхивали прозорливостью, приглядливостью.

И верно, умен был этот Симаков, даже хитроумен. Слыл среди своих мастером всяких коварных планов, плел оные, как некий умелец по выплетанию причудливых корзин из лозы. И планы его коварные удавались, несли прибыль, не было случая, чтобы за руку схватили. За деловую хитроумность Вадим и держал Симакова. Впрочем, и за симаковскую, чуть ли не рабскую преданность. Раб в деле, хотя бы один такой, был необходим. Для того чтобы хоть на одного-то все же можно было в разных там делах-делишках положиться. Доверенное лицо, одним словом. Лицо, сработанное топором.