— Надо… надо куда‑то… — он запнулся о бордюр, выругался и, ухватившись за фонарный столб, попытался собраться с мыслями. — В клуб. Туда. Где она…
Мысль об Анне, о её спокойном, чуть насмешливом взгляде, о том, как она умела одним словом остудить его буйный нрав, вдруг обожгла изнутри.
Он побрёл дальше, спотыкаясь о неровности асфальта. Город вокруг жил своей жизнью. Где‑то вдалеке смеялись люди, звенели бокалы, играла музыка, а для него всё превратилось в размытую картину, где цвета сливались в серые пятна, а звуки в глухой гул.
— Она не может так просто взять и уйти, — бормотал он, сжимая кулаки. — Это моя женщина. Моя!
Но в глубине души он понимал: нет, уже не его. И, возможно, никогда по‑настоящему и не была.
Клуб «Эклипс» сиял неоновыми огнями, будто остров в океане тьмы. У входа стояли два охранника, широкие, как шкафы, с каменными лицами и цепким взглядом. Пётр, покачиваясь, направился к ним.
— Эй, мужики, пустите… — начал он, но тут же закашлялся, едва не упав.
В руке он сжимал пятитысячную купюру как плату за вход, но в этот раз она не послужила для него входным билетом.
— Проходи, дядя, — холодно бросил один из охранников, не сдвинувшись с места. — Только не сюда. Сегодня не получится.
— Да вы… вы знаете, кто я⁈ — Пётр попытался выпрямиться, но ноги не слушались. — Я тут… я…
— Ты тут лишний, — перебил второй охранник. — Проваливай.
Ярость вспыхнула в нём, как спичка. Он рванулся вперёд, размахивая руками:
— Вы чё, охренели⁈ Я вам покажу, кто лишний!
— Спокойно, — первый шагнул навстречу, схватил его за рукав. — Уходи по‑хорошему. Сказал же, не сегодня. В таком виде не положено.
— Не положено⁈ — Пётр вырвался, толкнул охранника в грудь. — Да я вас…
Дальше всё смешалось: крики, хватка на плечах, удар, не сильный, но точный, сбивший его с ног. Он упал на мокрый асфальт, а сверху уже навалились, заломили руки, защелкнули наручники. Мятая купюра упала в лужу, и сверху её кто-то притоптал.
— Буйный, — хмыкнул один из охранников, отряхивая куртку. — Сейчас полиция подъедет.
— Полиция⁈ — Пётр рванулся, но хватка была железной. — Да вы…
Сирена разорвала ночной шум. Мигалки окрасили улицу в синий и красный. Двое в форме подошли, коротко перебросились фразами с охранниками, потом один склонился к Петру:
— Ну что, герой? Прокатимся?
— Я не… — начал Пётр, но его уже поднимали, вели к машине.
— Всё, всё. В отделении разберёмся.
Дверца захлопнулась. Машина тронулась, увозя его прочь от неоновых огней, от клуба, от Анны — от всего, что ещё недавно казалось хоть как‑то связанным с жизнью.
В салоне пахло пластиком и дезинфекцией. Пётр смотрел в окно, на мелькающие фонари, и вдруг почувствовал, как внутри что‑то ломается. Не злость, не обида, а что‑то глубже, древнее, похожее на пробуждение.






