Что воровство у василевса — святотатство. Что служебный обман, ведущий к ущербу — несправедливость против богоустановленного порядка.
В трапезной что-то упал — то ли четки, то ли деревянная ложка, то ли еще что, неважно. Главное другое: формула прозвучала просто оглушительно.
— Он это сказал на площади? — осторожно спросил эконом, словно бы опасаясь ответа.
— На площади. И… — гонец замялся. — Потом спешился и поклонился иерархам. Низко. С почтением. Но странно. Он сгибался лишь в поясе, спина же оставалась прямой. Никогда такого не видел.
— Он их унизил, — тихо сказал книжник. — И в то же время прикрыл.
— Нет, — процедил первый старец. — Он их запер… заковал… замуровал. Теперь любой, кто выступит против — окажется защитником святотатства.
И снова стало закипать. Из-за чего игумен постучал посохом о каменный пол.
— Не шумите!
Потом повернул голову к эконому:
— Если в городе решат, что Афон «за воров» — это будет конец нашему слову. Если подумают, что Афон «за казни» — конец нашей чистоте.
— Так что делать? — нервно спросил келарь.
Секунда тишины.
— Делать то, что он от нас добивается, — сказал старец у стены неожиданно спокойно. — Молчать.
Первый старец взвился.
— Молчать⁈ Когда творится такое!
— Тише! Тише! — повысил голос игумен. — Не нужно спешить. Нужно во всем разобраться.
— Нужно послать слово в город, — не унимался первый старец. — Церковь не благословляла кровь.
— И кто его понесет? — грустно усмехнувшись спросил книжник. — Как это будет звучать для толпы? Что «Церковь не с вами?» Его же растерзают те же, кто вчера одобрительно гудел. А мы… мы потеряем всякое на них влияние.
— Мы не будем так поступать, — повысив голос, произнес игумен.
— А император? — спросил эконом.
— Императору пока ничего. Ни благословения. Ни проклятия. Мы не будем давать ему того, чего он хочет: нашего имени в его деле.
Первый старец хотел сказать что-то еще, но игумен жестом перебил его и добавил:
— И еще. Найдите людей, которые видели все своими глазами. И саму казнь, и прочие странности. И приведите их ко мне.
После чего повернулся к гонцу:
— Поешь. Отдохни. И обратно — с письмами.
— Да, отче. — ответил тот, поклонившись.
Игумен встал.
Ударил посохом и произнес:
— Все. Разойдись. И молчать! Даже между собой. Слова теперь тоже кровь.
[1] Формула обвинения вытянута автором из времен цезарепапизма, как его эхо. Формально таких формул не применяли, но они не вступают в прямое противоречие с нормами, т.е. так можно было сформулировать. В приватной или камерной беседе его бы поправили, но перед толпой не рискнули. Через что он и создал прецедент.
[2] Временное отлучение (ἀνάθεμα προσωρινόν) — вполне применимая формула.
[3] Августеон — торжественная площадь перед Святой Софией в Константинополе.






