Сапожник быстро стрельнул глазами, «срисовывая» у дверей булочника, и тут же вернулся к своей работе. Не того, что печет, а того, что торгует в разнос.
— Ты хлеба принес?
— Принес. Как ты и просил.
— И опять недовес?
— Он у всех сейчас, — развел руками булочник.
Сапожник фыркнул.
Торговец хлебом оглянулся на улицу, ставя на землю свою корзину. Не потому, что боялся стражи. Нет. Стражи в этих местах не бывало. Здесь боялись соседей.
— Слышал, что опять говорят? — спросил булочник, понижая голос.
— Про кого? — сапожник с усилием потянул нить, затягивая шов. — У нас постоянно про всех болтают. Даже если человек умер — все равно кости моют, стараясь натереть языками до блеска.
Булочник усмехнулся.
Улыбка была кривой, как у человека, который все время держит лицо так, будто ему смешно, чтобы никто не понял, что ему страшно.
— Про императора, — тихо, как заговорщик произнес он.
Сапожник, наконец, поднял голову. Глаза его были усталые и внимательные.
— А про него и молчать невозможно. Он… — сапожник поискал слово, ткнул шилом в воздух, будто вылавливая его. — Он странный.
— Странный, — охотно подхватил булочник, несколько раз кивнув. — Не как прежние. Не как брат его. И не как те, что ходят с печатями.
Сапожник снова склонился к башмаку заметив:
— Прежние хоть привычные были. Как плесень: знаешь, где она. Уберешь — вылезет снова. А этот… улыбнется — страшно и холодно. Помнишь там, у порта? Вот то-то же. Если же молчит — будто тебя оценивает.
— Говорят, он любит, когда его боятся. — произнес булочник.
— Говорят, он не любит, когда его не боятся, — поправил сапожник. — Это разное. Тот, кто любит страх, на самом деле хочет почтения и ласки всякой. А этот… этот как остро отточенный нож, что лежит на столе. Вроде лежит спокойно, а ты все равно за лезвие хвататься не хочешь.
Булочник вздохнул.
— А знаешь, что меня больше всего пугает?
— Что?
— Он будто не наш. Не отсюда.
— Опять вчера пил? — устало спросил сапожник.
— Нет. Чего ты? Я о другом. Он… словно бы знает, чем все кончится.
— Если бы знал, сбежал бы. Кто знает — тот не остается. — Сапожник хмыкнул.
— А он остался.
— Значит, не знает, — упрямо сказал сапожник. — Или слишком гордый.
Булочник промолчал. Потом тихо добавил:
— Или ему все равно.
Сапожник дернул нить и отрезал ее коротко, зло.
— Никому не все равно. Даже мертвому неприятно, когда его могилу разоряют.
— Раньше, — сказал булочник, — хоть понятно было: сегодня хуже, завтра еще хуже, потом — конец. А теперь… как будто что-то шевельнулось.
Сапожник оскалился:
— Что у тебя там шевельнулось? Впрочем, не говори, старый охальник.
— Да ну тебя! Я же серьезно!
— Серьезно? Так, мухи тоже шевелятся над падалью. Это не значит, что она оживет.
Булочник хотел возразить — но не нашел слов.






