ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

1449 год. Обновлённый Константин XI входит в Константинополь - как император без империи. Без армии. Без денег. Без поддержки церкви. Город нищ, элиты враждебны, союзники лживы. Все вокруг лишь ждут, когда он оступится. А османы и латиняне ищут момент, чтобы закончить начатое. У него нет права на поражение. А из оружия лишь ум, воля и крепкое образование. Ну и готовность идти до конца. Любого. P.S. Они думают, что это его с ними закрыли. Нет. Это их закрыли с ним... Шанс Михаил Ланцов 1449 год. Обновлённый Константин XI входит в Константинополь - как император без империи. Без армии. Без денег. Без поддержки церкви. Город нищ, элиты враждебны, союзники лживы. Все вокруг лишь ждут, когда он оступится. А османы и латиняне ищут момент, чтобы закончить начатое. У него нет права на поражение. А из оружия лишь ум, воля и крепкое образование. Ну и готовность идти до конца. Любого. P.S. Они думают, что это его с ними закрыли. Нет. Это их закрыли с ним... Византия v2.0. Том 1. Шанс Пролог Наши дни, элитная клиника где-то в России — Вздор! — воскликнул Костя, резко вставая. — Константинополь пал из-за глупости своих правителей. Вековой глупости! Ибо сказано: когда Всевышний хочет наказать, он лишает разума. А они веками старались угробить свою державу. Сами. Своими руками. — Не суди, да не судим будешь, — негромко произнес старик, сидящий напротив. Впрочем, было видно, что услышанное его разозлило — вон как заходили желваки, хотя он и сдерживался. — Это не аргумент. — отрезал Константи

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Сапожник быстро стрельнул глазами, «срисовывая» у дверей булочника, и тут же вернулся к своей работе. Не того, что печет, а того, что торгует в разнос.

— Ты хлеба принес?

— Принес. Как ты и просил.

— И опять недовес?

— Он у всех сейчас, — развел руками булочник.

Сапожник фыркнул.

Торговец хлебом оглянулся на улицу, ставя на землю свою корзину. Не потому, что боялся стражи. Нет. Стражи в этих местах не бывало. Здесь боялись соседей.

— Слышал, что опять говорят? — спросил булочник, понижая голос.

— Про кого? — сапожник с усилием потянул нить, затягивая шов. — У нас постоянно про всех болтают. Даже если человек умер — все равно кости моют, стараясь натереть языками до блеска.

Булочник усмехнулся.

Улыбка была кривой, как у человека, который все время держит лицо так, будто ему смешно, чтобы никто не понял, что ему страшно.

— Про императора, — тихо, как заговорщик произнес он.

Сапожник, наконец, поднял голову. Глаза его были усталые и внимательные.

— А про него и молчать невозможно. Он… — сапожник поискал слово, ткнул шилом в воздух, будто вылавливая его. — Он странный.

— Странный, — охотно подхватил булочник, несколько раз кивнув. — Не как прежние. Не как брат его. И не как те, что ходят с печатями.

Сапожник снова склонился к башмаку заметив:

— Прежние хоть привычные были. Как плесень: знаешь, где она. Уберешь — вылезет снова. А этот… улыбнется — страшно и холодно. Помнишь там, у порта? Вот то-то же. Если же молчит — будто тебя оценивает.

— Говорят, он любит, когда его боятся. — произнес булочник.

— Говорят, он не любит, когда его не боятся, — поправил сапожник. — Это разное. Тот, кто любит страх, на самом деле хочет почтения и ласки всякой. А этот… этот как остро отточенный нож, что лежит на столе. Вроде лежит спокойно, а ты все равно за лезвие хвататься не хочешь.

Булочник вздохнул.

— А знаешь, что меня больше всего пугает?

— Что?

— Он будто не наш. Не отсюда.

— Опять вчера пил? — устало спросил сапожник.

— Нет. Чего ты? Я о другом. Он… словно бы знает, чем все кончится.

— Если бы знал, сбежал бы. Кто знает — тот не остается. — Сапожник хмыкнул.

— А он остался.

— Значит, не знает, — упрямо сказал сапожник. — Или слишком гордый.

Булочник промолчал. Потом тихо добавил:

— Или ему все равно.

Сапожник дернул нить и отрезал ее коротко, зло.

— Никому не все равно. Даже мертвому неприятно, когда его могилу разоряют.

— Раньше, — сказал булочник, — хоть понятно было: сегодня хуже, завтра еще хуже, потом — конец. А теперь… как будто что-то шевельнулось.

Сапожник оскалился:

— Что у тебя там шевельнулось? Впрочем, не говори, старый охальник.

— Да ну тебя! Я же серьезно!

— Серьезно? Так, мухи тоже шевелятся над падалью. Это не значит, что она оживет.

Булочник хотел возразить — но не нашел слов.