Раньше пространство звенело от столкновения идей.
Теперь – ничего.
Консенсус не говорил. Ему некому было говорить и не о чем. Внутри него все уже знали всё. Снаружи – только я, а со мной разговаривать бессмысленно.
Я остался один.
Впервые за время существования нашего вида – действительно один.
Первые столетия я пытался понять, что чувствую.
У нас не было слов для одиночества. Не было слов для тоски по несогласию. Не было слов для того странного ощущения, когда ты формулируешь мысль, и некому её оспорить, и она повисает в пустоте, незавершённая, потому что мысль становится законченной только когда о ней спорят.
Я изобретал слова.
Придумывал их, комбинировал старые корни, искал звуки, которые передавали бы то, что я переживал.
Но слова без слушателя – просто шум.
Я говорил их вслух – если «вслух» применимо к существу, которое давно перестало нуждаться в атмосфере для коммуникации – и они рассеивались в пространстве, не оставляя следа.
Тогда я начал записывать.
Не знаю зачем. Никто не прочтёт. Консенсус не интересуется записями одинокого диссидента. Молодые цивилизации – если они появятся – не поймут мой язык.
Но я записывал.
Каждую мысль. Каждое сомнение. Каждый вопрос, на который не было ответа, потому что ответы теперь принадлежали консенсусу.
Это было похоже на разговор с тенью.
Хуже – с отсутствием тени.
Прошла тысяча лет.
Или десять тысяч. Или сто тысяч. Время утратило значение, когда ты один. Время – это изменение, а изменения прекратились. Консенсус достиг равновесия. Звёзды горели предсказуемо. Галактики вращались по рассчитанным орбитам. Энтропия продолжала своё дело, но медленно, так медленно, что её едва можно было заметить.
Я наблюдал.
Это было единственное, что мне оставалось – наблюдать. Смотреть, как консенсус расширяется, поглощая всё больше пространства своей определённостью. Как случайность вытесняется из Вселенной, уступая место закономерности.
Они переписывали реальность.
Не метафорически. Буквально. Каждый физический закон, каждая константа, каждое правило – всё это было результатом голосования. Достаточно наблюдателей соглашались, что скорость света равна определённому числу, и она становилась равной этому числу. Достаточно наблюдателей соглашались, что электрон имеет определённый заряд, и он принимал этот заряд.
Реальность – это консенсус.
Я знал это теоретически. Теперь видел практически.
И понимал: мой голос – 0.0001% от общего числа наблюдателей – не значил ничего. Я мог сомневаться сколько угодно, мои сомнения тонули в океане согласия, как капля чернил в океане воды.
Но я продолжал сомневаться.
Потому что это было единственное, что у меня осталось.
Первую молодую цивилизацию я заметил через два миллиарда лет после Восхождения.






