Молчание. Консенсус обрабатывал мой ответ, и я ощущал, как миллиарды разумов одновременно пытаются понять мою позицию.
Это патология.
– Возможно.
Ты болен.
– Возможно.
Мы можем исцелить тебя.
– Нет, – сказал я. – Не можете. Не без моего согласия. А я не соглашусь.
Снова молчание.
Потом – голос консенсуса, и в нём что-то новое. Не гнев – они ушли слишком далеко от индивидуальных эмоций для гнева. Что-то более холодное. Решение.
Тогда ты останешься.
Они не убили меня.
Это было бы слишком просто. Слишком определённо. Смерть – это ответ, а консенсус не тратит ответы на такие мелочи, как я.
Они сохранили меня.
Как музейный экспонат.
Как напоминание.
Ты будешь памятью о том, чем мы были
, – сказал голос консенсуса, и миллиарды разумов смотрели на меня с чем-то похожим на ностальгию. –
И предупреждением о том, чем не нужно быть.
– Предупреждением для кого? – спросил я. – Вы – все. Кого вы предупреждаете?
Для тех, кто придёт после.
Я не понял тогда. Понял позже – намного позже, – когда увидел первую молодую цивилизацию, поднявшуюся к звёздам. Когда понял, что консенсус не остановился на нашем виде. Что он растёт. Ищет новые разумы, которые можно включить. Новые голоса, которые можно добавить к хору.
Новые цивилизации, которые нужно оценить.
Последние слова тех, кто сливался, были обращены ко мне.
Не всех – большинство уже утратило способность к индивидуальному обращению – но тех немногих, кто ещё помнил, каково это – говорить от своего имени. Они останавливались на пороге консенсуса, оглядывались на меня и произносили что-то напоследок.
Одна – я помнил её имя, но имена утратили смысл – сказала:
– Мне жаль.
Другой – мы вместе работали над теорией, которую так и не завершили – сказал:
– Продолжай спрашивать.
Третья – я не помнил её, но она, видимо, помнила меня – сказала:
– Ты был прав. Но это не имеет значения. Правота – это тоже ответ, а ответы больше не нужны.
Я хотел возразить, но она уже ушла.
Последним был тот, кого я считал ближе всех к себе по образу мышления. Он стоял на границе консенсуса – образно говоря, физические границы не имели смысла – и смотрел на меня.
– Ты ошибаешься, – сказал он. – Думаешь, что сомнение – это добродетель. Но сомнение – это страх. Страх ошибиться. Страх принять решение.
– Может быть, – согласился я.
– Там, – он кивнул в сторону консенсуса, – страха нет. Потому что нет решений. Есть только истина.
– Одна истина?
– Единственная, которая нужна.
– А если она неверна?
Он улыбнулся. Последняя индивидуальная улыбка, которую я видел.
– Истина не может быть неверной. Истина – это то, на чём все согласились.
И ушёл.
Тишина.
Я не знал, что тишина может быть такой плотной. Такой абсолютной. Раньше вокруг меня всегда были голоса – споры, обсуждения, возражения, согласия.






