Удар сжатым воздухом, чтобы отбросить и травмировать. Точечный, смертельный выстрел огненным копьем, чтобы напомнить о цене ошибки. И это не считая тех всесжигающих шаров, которые он мог выпустить в любую секунду, если ему надоест эта игра.
Я вскочил на ноги, игнорируя боль в боку, и отпрыгнул в сторону, заметив благодаря зрению Духа изменение. Сразу же земля прямо под тем местом, где только что стоял, вздыбилась, выбросив в воздух фонтан раскаленного шлака и камней, осыпавших меня градом.
Рванув в другую сторону, к груде валунов, наткнулся на внезапно возникшую упругую и совершенно невидимую стену из спрессованного воздуха. Она отбросила меня назад, как мячик.
Пока падал на спину, над головой с резким свистом пронеслось очередное огненное копье, оставив в задымленном воздухе дрожащий, искрящийся шлейф.
Защищаться? Топтыгин атаковал со всех сторон, даже не двигаясь с места, лишь слегка поворачивая ладони. Его лицо оставалось каменной маской, только глаза сузились в тонкие щелочки холодной концентрации.
Он не уставал, не дышал тяжело. Мои мысли о том, что враг выдохся, оказались совершенно несостоятельными. Я бы не удивился даже, если бы все его выкрики и ярость тоже оказались игрой, нужной, чтобы обмануть меня.
Он просто выполнял работу, устраняя проблему. Я же едва успевал уворачиваться, и каждый мой прыжок, каждый неловкий рывок выжимал из тела силу Сферы.
Бежать. Нужно было снова бежать. Затеряться в дыму, в горящем лабиринте, придумать что-то другое, отчаянное, но не настолько, как противостояние этому монстру.
И в этот самый момент, сквозь ровный гул пожара, сквозь свист рассекаемого магией ветра и шипение угасающего пламени, с севера, из глубины еще не охваченного огнем темного леса донесся звук.
Вой.
Пронзительный, раздирающий ночь, полный древней, дикой ярости и невероятной силы. Он не стихал, а нарастал, приближаясь с неестественной скоростью, заглушая все остальные шумы.
И оборвался так же внезапно, как и начался, сменившись нарастающим зловещим рокотом — звуком огромного, тяжелого тела, не скрывающего своего движения. Из стены дыма и глубоких теней вдруг вырвался вихрь черной шерсти, мускулов и чистой, неразбавленной ярости.
Это был волк. Но не тот, которого я душил в Берлоге. Это была она. Волчица. Та самая, чью рваную рану на боку я замазывал липкой, едкой кашицей из Рванки в ту безумную звездную ночь.
Я узнал ее сразу — по разлету мощных плеч, по характерной форме широкого черепа, по глубоким, умным глазам янтарного цвета, которые тогда смотрели на меня сквозь пелену боли и, казалось, понимали каждый мой шепот.
Теперь в этих глазах горел холодный, хищный, не знающий пощады огонь.
И она была огромной. Не просто большой.






