ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Человек, который должен был рассказать мне о моей семье и моем наследии, мертв. От него осталось только письмо, отправляющее меня за тысячи километров. Чтобы добраться, наконец, до правды, одного желания недостаточно. Мне придется сыграть сына криминального авторитета, вступить в борьбу за власть внутри банды и начать путь к формированию собственного клана. И я приму все испытания, что приготовила мне судьба Пламенев. Книга 3 Сергей Карелин Человек, который должен был рассказать мне о моей семье и моем наследии, мертв. От него осталось только письмо, отправляющее меня за тысячи километров. Чтобы добраться, наконец, до правды, одного желания недостаточно. Мне придется сыграть сына криминального авторитета, вступить в борьбу за власть внутри банды и начать путь к формированию собственного клана. И я приму все испытания, что приготовила мне судьба Юрий Розин, Сергей Карелин Пламенев. Книга III Глава 1 'Федор Семенович Ясенев -\- 1043 Помним. Чтим'. Простая и короткая надпись на надгробной плите. Я стоял, смотрел на эти цифры, чувствуя, как внутри что-то резко обрывается. Я опоздал. Опоздал всего на два года. Все это время, пока я выживал в деревне, пока бился насмерть со Зверями, пока пробивался сюда через бои и подполье, этот человек, который мог знать правду о моих родителях, о моем клане, уже лежал здесь — под холодным, безмолвным камнем. — Так, — тихо, почти про себя, сказал Червин. Он стоял рядом, его лицо в бледном лунном свете казалось вырезанным из того же темного грани

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Их нерастраченная мощь, не найдя мгновенного выхода, теперь давила на только что проложенный, еще сырой и уязвимый путь.

Она пыталась разорвать его изнутри, вырваться наружу через любое слабое место, растерзать меня. Боль начала нарастать: тупая, глухая, распирающая, сосредоточенная в позвоночнике и особенно — в шее и затылке. Будто кто-то накачивал мою голову жидким, тяжелым свинцом.

В висках ритмично и громко застучало, сливаясь с ударами сердца. Картинка перед глазами поплыла, по краям поля зрения поползли серые, мерцающие пятна, выедая куски реальности.

Я стиснул зубы до хруста. Нельзя было ослабить поток энергии, иначе поза сорвалась бы, внутренний канал схлопнулся, и весь этот чудовищный риск оказался бы напрасным. Но и усиливать его, пытаться пропустить через узкое горло весь бушующий поток, было смерти подобно — и без того канал трещал по швам, угрожая разойтись.

Методом интуитивного тыка, на ощупь, я нашел хрупкий, дрожащий баланс. Максимально допустимую интенсивность циркуляции — ровно такую, чтобы формально удерживать позу и не дать каналу схлопнуться, но и не разорвать его.

Каждая секунда растягивалась в мучительную вечность. Боль из конкретной точки превратилась в фон, в белый шум, в котором лишь внутренний счетчик ударов собственного сердца служил единственным маяком, точкой отсчета.

Пятьдесят… семьдесят… восемьдесят… девяносто. Дыхание я свел к минимуму: мельчайшим движениям диафрагмы, чтобы не сбить хрупкое равновесие. Девяносто пять. Чувствовал, как крупные капли пота стекают по позвоночнику. Девяносто семь. Сознание начало плыть, пытаясь отделиться от тела, от этой боли. Я впился взглядом в трещину на стене перед собой, сделав ее точкой фокусировки. Девяносто восемь. Девяносто девять…

На счет сто не стал ждать ни доли секунды, не стал проверять. Мое тело, все еще переполненное нерастраченной, дикой яростью пилюль, само, помимо воли, рванулось в следующий переход — в начало движения к пятой позе.

Энергия, получившая хоть какой-то выход, хлынула в новые пути, начав наконец рассеиваться. Я успел сделать лишь половину сложной траектории, прежде чем внутренний пожар, питающий это движение, внезапно, как обрезанный ножом, погас.

Сила пяти пилюль, израсходованная на прорыв и невыносимое удержание, закончилась. Резко, полностью, без остатка. Я рухнул на колени, потом вперед, упираясь ладонями в холодный пол, тяжело, хрипло дыша, всем телом ощущая шокирующую пустоту и полное изнеможение.

Голова гудела, как разбитый колокол, но та распирающая, невыносимая боль ушла, сменившись давящей, истощающей слабостью во всех конечностях. Во рту стоял вкус железа и горечи.

Я сидел на полу, ощущая, как мелкая дрожь пробегает от кончиков пальцев на руках по предплечьям.