Подписи экзекутора и участников. Возражения нарушителя. Не более пяти ударов в сутки (в исключительных случаях — десять). Осмотр медицинским работником, обеззараживание ран.
— Генри Форд позавидовал бы такому конвейеру! — восклицал экзекутор.
Чарльз говорил высокопарно. Он обожал поэзию, любил театр и кинематограф. Впрочем, был и нюанс. Никто не любил Чарльза. Все знали, кем он работает, подозревали в нём любовь к ремеслу. Шутили над его лысой головою. Над странными ужимками. Когда-то давно приход в полицию для Чарльза браком по расчёту. Ему, выходцу из мелких мещан, предоставили комнату (а со временем — квартирку), довольствие, форму и кожаный фартук.
Но со временем он проникся истинной любовью к своей профессии. Настолько искренней, что Чарльза негласно называли самым преданным экзекутором Москвы. Долгое время он не мог признаться самому себе, что любит телесные наказания. Во время первых порок Чарльз испытывал страх, неловкость, а потом — долго плакал ночами.
Спустя несколько недель он уже держал руку твёрдо. Всхлипы и вскрики клиентов уже не отзывались в нём такой бурей чувств. Напротив: он научился отличать искреннюю боль от её имитации. И симулянтов порол сильнее. Мог потребовать от осужденного сдерживать эмоции. А затем начались метаморфозы в его голове.
Примерно с третьего месяца службы мужчина начал получать только удовольствие от новой работы. Крики и стоны стали для него музыкой. Если ему нездоровилось, если он был грустен — достаточно исполнить несколько постановлений. И боль, как рукой сняло! Вот и в то утро он пришёл на работу, несколько расстроенный. Дело в том, что у него было отвратительное предчувствие. Чтобы разогнать его, продекламировал:
— За что не любят палача?
За что боятся, как врача?
Но даже импровизация не сняла тревогу и испуг. Пока он двигался к своему кабинету, услышал позади стук каблуков. Таковой мог издавать только хозяин жизни. Человек, который уже добился всего, а хочет большего. Это мог быть только…
— На секундочку, Чарльз, — произнёс его начальник, Леонид Платонович.
Потомственный дворянин, тот был заместителем Цискаридзе и отвечал за социальное благополучие в Центральном округе. Так завуалировано здесь называли порядок. А вместе с благополучием — и за «общую зону» полицейского участка. Так называли кабинеты, камеры, залы и другие места, где обитали простолюдины. «Дворянская зона» была меньше в разы, зато исполнена с невиданным размахом.
Вместе они проследовали по подземному коридору. Поднялись по красивой лестнице, отделанной мрамором. Кованые перила. Статуи.
— Ваше благородие, — произнёс экзекутор, хватаясь за возможность поговорить вне кабинета начальника, как за соломинку.






