Нужно прежде умереть, для того чтобы воскреснуть. Нелегко было сжечь пятилетний труд, производимый с такими болезненными напряжениями, где всякая строка досталась потрясеньем, где было много того, что составляло мои лучшие помышления и занимало мою душу. Но все было сожжено, и притом в ту минуту, когда, видя перед собою смерть, мне очень хотелось оставить после себя хоть что-нибудь, обо мне лучше напоминающее. Благодарю Бога, что дал мне силу это сделать», – признавался он другу.
Гоголь был настолько плох, что написал священнику записку с просьбой причастить его на дому. Протоиерей поспешил и очень удивился, застав больного не в постели, а на ногах (на самом деле Гоголь вынужден был постоянно двигаться, только таким способом он мог согреться). Священник нашел его тревоги надуманными и не нашел ничего лучше, как предложить писателю полечиться на очередных водах. Гоголь последовал совету, и, как ни странно, после водолечения в Грейфенберге состояние Гоголя постепенно начало улучшаться.
В начале октября Гоголь через Марсель, Ниццу, Геную, Флоренцию и Рим приезжает в Неаполь и поселяется в Hotel de Rome.
Закат
Памятник писателю Николаю Васильевичу Гоголю на Пречистенском бульваре после открытия. 1909
Илья Репин. «Обличение Гоголя отцом Матвеем». Иллюстрация к книге Ивана Щеглова «Подвижник слова». 1909
Илья Репин, Александр Иванов. Портрет Николая Гоголя. 1909
«Выбранные места из переписки с друзьями»
В эти дни Гоголя начинают мучить сомнения насчет его отношений с людьми. Он всегда был скрытен, мало перед кем раскрывал душу, но в то же время всегда был окружен большим количеством людей, называвшихся его друзьями. Но как на самом деле они к нему относились? Он задал этот вопрос Плетневу и получил очень жестокий ответ: «Наконец захотелось тебе послушать правды. Изволь, попотчую… Что такое ты? Как человек, существо скрытное, эгоистическое, надменное, недоверчивое и всем жертвующее для славы. Как друг, что ты такое? И могут ли быть у тебя друзья? Если бы они были, давно высказали бы тебе то, что ты читаешь теперь от меня… Твои друзья двоякие: одни искренно любят тебя за талант и ничего еще не читывали во глубине души твоей. Таков Жуковский, таковы Балабины, Смирнова и таков был Пушкин. Другие твои друзья – московская братия. Это раскольники, обрадовавшиеся, что удалось им гениального человека, напоив его допьяна в великой своей харчевне настоем лести, приобщить к своему скиту. Они не только раскольники, ненавидящие истину и просвещение, но и промышленники, погрязшие в постройке домов, в покупках деревень и в разведении садов. Им-то веруешь ты, судя обо всем по фразам, а не по жизни и не по действиям.






