Граф Владимир Александрович Сологуб, прозаик и драматург, встречавшийся в те годы с Гоголем в Баден-Бадене и Ницце, писал, что «прежняя струя творчества уже не била в нем с привычною живостью. Прежде гений руководил им, тогда он уже хотел руководить гением», а его «бойкий, светлый ум постепенно туманился в порывах к недостижимой цели».
По предписанию врачей Гоголь, всегда так любивший тепло, купался в студеном Северном море. «Море северное производило на меня то, чего я никогда не чувствовал, купаясь в южном. Кожа после него горит, и чуть выйдешь из воды, как сделается уже жарко, как в бане. В воде сидеть не более пяти минут, чем меньше, тем лучше. Чем хуже погода, чем холоднее, чем сильнее ветры и буря, тем лучше, и выходишь из воды черту не брат. Я даже, который боялся прикосновения холодной воды и вооружен фуфайкою непосредственно на самом теле, отважился весьма храбро, и только жалею о том, что удалось мне мало купаться и не выполнить весь назначенный курс», – писал он Языкову.
Почему-то Гоголь оставил морской курорт; может быть, деньги кончились, а может – замучило одиночество. Он отправился к милому другу Жуковскому во Франкфурт, словно убегая от чего-то. Поселившись на верхнем этаже, он пытался занять себя работой над вторым томом «Мертвых душ».
Там он получил печальное известие: тяжело заболела и умерла его сестра Мария Трушковская. Гоголь отправился в Штутгарт, где была православная церковь, чтобы заказать панихиду по сестре. Матери он писал: «Как бы то ни было, я верю твердо в милосердие Божие и Вам советую также. Сестра моя выстрадала на земле свои заблуждения, и Бог для того послал ей в жизни страдания, чтобы ей легче было на том свете. Итак, отгоните от сердца всякое сокрушение. Иначе это будет грех. Молитесь о ней, но не грустите».
И все же сложно не грустить, узнав о смерти родного человека. В 1845 году Гоголя настигла тяжелейшая депрессия, перешедшая в физическое недомогание. Он чувствовал себя ужасно, но конкретных симптомов не было, лишь состояние тоски и тревоги, предчувствие неминуемой близкой смерти. Гоголь все время мерз, его тело цепенело от холода, по его собственным ощущениям, становилось льдом, а душа чувствовала себя заживо погребенной в этой глыбе льда. Именно тогда Гоголь составил свое знаменитое завещание, в котором распорядился: «Завещаю тела моего не погребать до тех пор, пока не покажутся явные признаки разложения». Это было связано с тем, что уже во время болезни находили на Гоголя минуты «жизненного онемения», сердце и пульс переставали биться.
Во время этой депрессии Гоголь сжег уже практически готовый второй том «Мертвых душ». «За тем сожжен второй том “Мертвых душ”, что так было нужно. “Не оживет, аще не умрет”, – говорит апостол.






