Суеверие отца Матфея явственно проглядывало и в том, что он числился среди посетителей известного юродивого – Якова Ивановича Корейши, пациента психиатрической лечебницы, в неясном бормотании которого невежественные люди слышали некие пророчества.
«Я испытал сам на своей душе вредное влияние этой черты его ума; суеверие, в которое он впадал, прилипло и к моему уму, и мне нужны были усилия, чтобы освободить свою душу от этого порабощения», – признавался Филиппов Оптинскому старцу.
Филиппов был государственным чиновником, человеком здравомыслящим и сумел стряхнуть с себя обольщение. А вот Гоголю здравомыслия не хватало, и он стал легкой добычей для отца Матфея, которого посчитал «умнейшим человеком из всех, каких… доселе знал». В лице невежественного и суеверного попа грезящиеся Гоголю призраки получили мощнейшего союзника.
Отец Матфей тоже осудил «Выбранные места из переписки с друзьями»: священнослужителю не понравилось самозваное православное учительство Гоголя и попытка христианского взгляда на столь светскую сферу жизни, как театр.
А вот архимандрит Феодор (в миру – Александр Матвеевич Бухарев), писатель и богослов, прочитав «Выбранные места», решился прийти Гоголю на помощь. Он хотел напечатать «Три письма к Н.В. Гоголю» и представил это сочинение в рукописи митрополиту Филарету, но письма вызвали неудовольствие митрополита. Тогда Бухарев лично вступил в переписку с Гоголем.
В то время писатель, несмотря на катастрофически ухудшающееся здоровье, надеялся завершить второй том поэмы «Мертвые души». Первый вариант этого труда он сжег еще в 1845 году, а теперь серьезно работал над вторым вариантом и всюду ходил с большим портфелем, в котором хранил рукопись. В том, что первый вариант вышел неудачным, Гоголь винил свое многолетнее пребывание за границей, полагая, что дома все пойдет на лад. «Прежде, чем примусь серьезно за перо, хочу назвучаться русскими звуками и речью. Боюсь нагрешить противу языка», – писал он Плетневу.
Работа шла тяжело. Гоголь то объявлял свой труд законченным, то отказывался от своих слов… «Никогда еще не чувствовал так бессилия своего и немощи. Так много есть, о чем сказать, а примешься за перо – не подымается. Жду, как манны, орошающего освежения свыше. Видит бог, ничего бы не хотелось сказать, кроме того, что служит к прославлению его святого имени. Хотелось бы живо, в живых примерах, показать темной моей братии, живущей в мире и играющей жизнью, как игрушкою, что жизнь не шутка. И все, кажется, обдумано и готово, но перо не подымается. Нужной свежести для работы нет, и (не скрою перед Вами) это бывает предметом тайных страданий, чем-то вроде креста», – писал Гоголь отцу Матфею.






