— За лекарством, которого у тебя на двадцать человек? За чудом? За словом «лекарь», которое кто-то ляпнул на тропе, и оно побежало от деревни к деревне, как пожар по сухостою?
Я не ответил, потому что он прав, и мы оба это знали.
Толпа подошла к воротам. Впереди шёл крупный мужчина с обожжённым лицом, бровь отсутствовала. Кузнец или кто-то, работавший с огнём и металлом: плечи широкие, руки толстые, походка устойчивая, несмотря на четыре дня пути. За ним женщины с детьми, привязанными к груди тряпками, старики, опирающиеся на палки, и четверо носилок — грубых, связанных из жердей и шкур, на которых лежали неподвижные тела.
— Откройте! — крик из середины толпы — женский, срывающийся. — Лекарь! Нам сказали, тут лекарь!
— Откройте, ради всего! — другой голос — мужской, старческий, хриплый.
И третий — детский, тонкий, похожий на скулёж раненого щенка: «Мама, мне больно, мама, больно».
Аскер спустился с вышки медленно, держась за перила, как человек, который не торопится, потому что торопливость означает панику, а её он себе позволить не мог. Вышел за баррикаду из брёвен, сложенную перед воротами два дня назад, встал, расставив ноги, копьё вертикально, как посох.
Его голос разрезал гомон, как нож разрезает натянутую ткань:
— Стоять! Четыре шага от стены! Кто подойдёт ближе, получит стрелу в голову!
Тарек на вышке натянул лук. Я видел его лицо — каменное, без выражения. Стрела смотрела не на конкретного человека, а в пространство между толпой и стеной, и этого достаточно.
Толпа отступила не сразу — сначала задние ряды подались, потом средние, потом передние, как волна, откатывающаяся от берега, но ропот нарастал — глухой, тяжёлый, как гул в улье перед роением.
Женщина с ребёнком на руках упала на колени. Ребёнок хрипел, лицо в предрассветном свете казалось синим, но я не мог определить точно — слишком далеко, слишком мало света. Другая женщина кричала, что муж умер на тропе час назад, что они оставили тело, что звери придут, что нельзя так, нельзя, нельзя.
Мужчина с обожжённым лицом шагнул к ней, положил руку на плечо и сказал что-то негромко. Она замолчала. Он повернулся к стене, нашёл глазами Аскера, потом меня на вышке.
— Мы из Мшистой Развилки, — сказал он. Голос низкий, ровный, привыкший перекрывать шум кузнечных мехов. — Тридцать два человека. Остальные с тропы, из разных мест — прибились по дороге. Мы не просим еды — мы просим лекаря.
Я спустился с вышки. Ступеньки знакомо скрипели, перила знакомо шатались, но мир вокруг был другим, потому что у ворот стояла сотня человек, и каждый из них нёс в крови либо болезнь, либо страх перед ней, и разница между первым и вторым определяла, будут они жить или нет.
Я видел такое один раз — на Земле, в прошлой жизни, которая с каждым днём казалась всё более далёкой и всё менее реальной.






