ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Александр Самойлов был гением сосудистой хирургии, пока его собственное сердце не остановилось прямо во время операции. Но смерть стала лишь началом. Он очнулся в теле истощённого подростка, в мире, где небо скрыто ветвями исполинских деревьев, а медицина застряла на уровне суеверий и горьких отваров. Здесь нет стерильных боксов и анестезии, зато есть «Кодекс Алхимии» — таинственная система, раскрывающая истинную суть растений. Чтобы выжить в новом, неизвестном мире, ему придётся объединить знания современной медицины с магией трав, чтобы совершить невозможное. Или умереть, пытаясь.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Знахарь 4

Павел Шимуро

Александр Самойлов был гением сосудистой хирургии, пока его собственное сердце не остановилось прямо во время операции. Но смерть стала лишь началом. Он очнулся в теле истощённого подростка, в мире, где небо скрыто ветвями исполинских деревьев, а медицина застряла на уровне суеверий и горьких отваров. Здесь нет стерильных боксов и анестезии, зато есть «Кодекс Алхимии» — таинственная система, раскрывающая истинную суть растений. Чтобы выжить в новом, неизвестном мире, ему придётся объединить знания современной медицины с магией трав, чтобы совершить невозможное. Или умереть, пытаясь.

Знахарь IV

Глава 1

Запах я почувствовал раньше, чем увидел людей.

Он поднимался от восточного склона, как поднимается испарение над болотом в жаркий день, только это не болотный газ, а запах большой человеческой беды. Пот, моча, гниющие бинты, кровь, которая слишком долго была на воздухе, и под всем этим знакомая металлическая нота Мора — тот самый привкус, что оседал на языке у заражённого болотца.

Я стоял на вышке рядом с Дреном и Тареком. Предрассветные сумерки окрасили лес в серо-синий цвет и на этом фоне тёмная масса людей, вытянувшаяся вдоль тропы на добрую сотню метров, выглядела как река, вышедшая из берегов. Факелы погасли, но в них уже не было нужды, ведь людей выдавали звуки. Детский плач, тонкий и монотонный, как работающая на холостом ходу сирена. Кашель хриплый, многоголосый, накатывающий волнами. Шарканье сотен ног по утоптанной тропе — неровное, с паузами, когда кто-то останавливался, и шорохом, когда его подхватывали под руки и тащили дальше.

Ступеньки вышки скрипнули. Аскер поднялся, встал рядом, положил обе руки на перила. Он молча считал, и его губы двигались беззвучно, как у человека, который привык вести бухгалтерию даже во сне.

— Шестьдесят, — сказал он наконец. — Может, семьдесят. С детьми и стариками — под сотню ртов.

Голос ровный, без дрожи, без надрыва, но я стоял достаточно близко, чтобы видеть, как побелели его пальцы на древке копья, пока он сжимал его медленно, как сжимают кулак перед ударом, который нельзя нанести.

— Еды на двадцать дней, — продолжил Аскер, обращаясь не ко мне и не к Тареку, а к себе, к той части разума, которая принимала решения. — На сорок семь человек. На сто сорок хватит на шесть. Ежели не кормить, — он помолчал, — то нечего и открывать.

— Они не за едой пришли, — сказал я.

— А зачем? — Аскер повернул голову. Его глаза были тёмными и спокойными, как колодезная вода, и в этом спокойствии стояло то, что я научился узнавать за эти недели: готовность к худшему.