Пятый: женщина лет тридцати, беременная, срок где-то месяцев шесть, судя по животу. Я задержал контакт на лишнюю секунду, потому что то, что увидел, требовало внимания. Её кровь несла бурые нити — редкие, ранние, но они тянулись к плаценте, к тому густому узлу сосудов, который питал ребёнка. Сам плод светился ровно, чисто — материнский барьер пока держал, но нити подбирались к нему, как корни подбираются к водяной жиле. Гирудин для неё — отдельная задача. Стандартная доза может спровоцировать отслойку плаценты и кровотечение, которое в полевых условиях я не остановлю. Мизерная доза — четверть от обычной, растянутая на сутки, по каплям.
— Налево, — сказал я и повернулся к Горту. — Пометь отдельно: беременная, особый протокол.
Горт кивнул, нацарапал что-то на краю черепка и побежал дальше.
По ту сторону стены Лайна принимала людей. Я слышал её голос. Она разводила их по трём зонам, которые я обозначил утром: правая сторона навеса «зелёные», левая «жёлтые», дальний угол у стены «красные». Три цвета, три судьбы.
Шестой, седьмой, восьмой здоровы. Направо.
Девятый — средняя фаза. Налево.
Десятый — тоже средняя. Налево.
На одиннадцатом человеке я впервые споткнулся. Женщина лет пятидесяти, грузная, с отёкшими ногами и синими губами. Вспышка витального зрения показала то, что я видел у Борна: тромбы в обоих лёгких, плотные, как пробки, перекрывающие сегментарные артерии. Геморрагические петехии на плевре, мелкие тёмные пятна, как брызги чернил на промокашке. Каскад необратим. Даже полный протокол, начатый немедленно, даже с идеальным гирудином и литрами антибиотика — шансы ниже пяти процентов. А у меня не было ни идеального гирудина, ни литров.
Я посмотрел ей в глаза. Она смотрела на меня снизу вверх, потому что не могла стоять и сидела на земле, привалившись к ноге соседки. В её взгляде не было надежды, только усталость.
— Прямо, — сказал я. — Вам будет не больно.
Она кивнула медленно, один раз. И отвернулась.
Горт за моей спиной перестал записывать на полсекунды. Я услышал, как палочка замерла над черепком, а потом застучала снова, тише, осторожнее, как будто мальчишка боялся, что звук записи оскорбит тишину, повисшую между мной и этой женщиной.
Дальше. Двенадцатый, тринадцатый здоровы. Четырнадцатый — ранняя инкубация. Пятнадцатый — средняя фаза.
На двадцать третьем у меня впервые помутнело в глазах. Каналы в обоих предплечьях горели, как натёртые верёвкой, пульс в висках участился до ста десяти, и я понял, что расходую витальную энергию быстрее, чем восполняю. Каждая вспышка зрения стоила дороже предыдущей, как каждый подъём на ступеньку стоит дороже, когда лестница уходит вверх без конца.
Я остановился. Уперся палкой в землю, перенёс вес. Три вдоха через нос, три выдоха через рот.






