ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Объявленный розыск снят силами эксцентричного отпрыска вражеского рода, но моя история в банде Червонной Руки на этом только начинается. До вступительных экзаменов остается меньше полугода, а я еще не сделал ничего из того, что запланировал. Так что впереди меня ждут новые вызовы, жестокие битвы и даже, возможно, любовь (я, что, не человек, что ли?). В любом случае просто не будет. Но это и неплохо, ведь только в сложностях можно стать по-настоящему сильным. Пламенев. Книга 4 Сергей Карелин Объявленный розыск снят силами эксцентричного отпрыска вражеского рода, но моя история в банде Червонной Руки на этом только начинается. До вступительных экзаменов остается меньше полугода, а я еще не сделал ничего из того, что запланировал. Так что впереди меня ждут новые вызовы, жестокие битвы и даже, возможно, любовь (я, что, не человек, что ли?). В любом случае просто не будет. Но это и неплохо, ведь только в сложностях можно стать по-настоящему сильным. Юрий Розин, Сергей Карелин Пламенев. Книга IV Глава 1 От новой рубахи из плотной шерсти чесалось под мышками, будто между тканью и кожей насыпали песка. Я поправил воротник, потом снова — накрахмаленный край упрямо заламывался, впиваясь в шею. Штаны, сшитые на заказ в дорогой портняжной, сидели хорошо, но каждый раз, когда я сгибал ногу или переносил вес, чувствовал непривычное сопротивление ткани, скрип новых швов. Это отвлекало, заставляло концентрироваться на незначительном, забывая о главном. Я стоял перед дверью из темного, отполи

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

А то я все время в лавке да дома, как в клетке…

— Мама у меня, когда я маленькая была, от чахотки умерла. Папа один меня поднял, не женился больше. Сейчас тетка с нами живет, сестра папина. У нее двое сыновей, они подмастерьями у кузнеца на Сенной работают, дома только ночуют…

Она вываливала факты своей жизни один за другим, будто перебирала и осматривала скромные сокровища, торопясь показать их, пока слушатель не потерял интерес. Говорила быстро, немного сбивчиво, иногда заплетаясь в предложениях, поправляя себя.

Я в основном молчал, просто шел рядом, изредка кивал, чтобы показать, что слушаю, и задавал короткие вопросы: «Давно лавка работает?», «А сыновьям тетки сколько лет, работать уже могут?». Редко говорил сам, отвечая на ее немногочисленные вопросы. Этого хватало, чтобы поток ее слов продолжался, обретая форму.

Мне было… непривычно и приятно. Не потому, что она говорила что-то важное или по-настоящему интересное, а потому, что это был просто разговор. Без подтекста, без скрытых угроз или оценок, без необходимости каждую секунду высчитывать, что можно сказать, а что нет.

Она не знала, кто я. Не знала про Червина, про банду, про пилюли, про то, сколько крови на моих руках, сколько ответственности. Для нее я был просто случайным парнем, который оказался рядом в момент, когда стало страшно, и не оттолкнул.

Мы вышли на более оживленную, но не центральную улицу, где еще работали лоточники. Я увидел знакомый с утра лоток, где продавали пироги — большие, румяные, прямо из переносной печки, от которой валил густой, слюнявящий пар.

Купил два: один с мясом и луком, другой с капустой и яйцом. Отдал Ане на выбор. Она смутилась, покраснела, пробормотала что-то про «не надо», но в конце концов взяла пирог с капустой — бережно, двумя руками.

Пошли дальше, откусывая от горячего, жирного теста, которое обжигало губы. Пирог был простой, грубый, на сале, но сытный и хорошо согревающий изнутри.

Аня с набитым ртом, осторожно жуя, продолжала рассказывать. Про соседку-портниху, которая вечно сплетничает и все про всех знает, про их рыжего кота Мурзика, который ворует колбасу прямо с прилавка, про то, как папа когда-то учил ее на глаз отличать хороший, каленый гвоздь от пережженного, который в доске согнется.

Ее мир был маленьким и понятным, ограниченным лавкой, домом в два этажа и несколькими знакомыми улицами. И в нем были свои заботы и мелкие драмы, но не было той всепоглощающей, ежедневной жестокости и борьбы не на жизнь, а на смерть, к которой я уже успел привыкнуть как к норме.

Я слушал, кивал, смотрел на украшенные гирляндами окна, на прохожих, несущих домой свертки и елки, и чувствовал странное, почти забытое ощущение — простую, ни к чему не обязывающую легкость. Как будто с плеч на время сняли тяжелый, невидимый плащ.