Губы мелко задрожали, а лицо сморщилось, будто он собирался разрыдаться.
— Вы… вы ведь и есть господин Зверев? — промычал водитель, тяжело дыша.
— Угу.
— Вы… простите меня, умоляю… Я же это… больной человек, с головой у меня беда. И детки малые у меня есть… трое. Кормить их надо. Вот я и работаю столько, что совсем уже не понимаю, что несу… — едва не хныча протараторил шофер, пытаясь выглядеть жалким и сломленным. Таким, с которым даже связываться гадко.
Таксист напомнил мне опоссума. Говорят, опоссумы от сильного стресса, вызванного появившимся рядом хищником, падают, открывают пасть и выделяют зловонные жидкости, прикидываясь мёртвыми.
И этот дурачок добился своего. Вызвал у меня отвращение.
А то, что у него с головой беда, и так понятно. Да, он подумал, что я просто работаю в доме Владлены, но адекватного человека даже это заставило бы не высказываться о Звереве. А он наговорил с три короба, распушив хвост, как ему казалось перед каким-то затюканным подкаблучником. А теперь таксист едва под себя не наложил.
— Столбы видел перед домом Владлены? — хмуро изрёк я, сморщив нос.
Кажется, в воздухе появился какой-то поганый запашок.
— Вы хотите повесить меня на одном из них? — в ужасе пискнул он.
— Я точно не знаю, какие нынче законы в империи, но простолюдинов, по-моему, вешать всё же нельзя. Так что просто покрасишь сегодня столбы, понял? Да не кисточкой, а зубной щёткой.
— Хорошо, хорошо! Всё сделаю! — выпалил водитель, с облегчением заулыбавшись.
Он благодарил меня всю оставшуюся дорогу. А когда я на Васильевском острове вышел из его машины, таксист рванул прочь с максимальной скоростью, опасаясь, что я передумаю и назначу ему какое-то другое наказание.
Глянув ему вслед, я посмотрел на фасад особняка, облепленного лесами. Рабочие стучали молотками, поднимали материалы и спускали старую черепицу.
Внутри дома тоже было оживлённо. Меняли обои, ремонтировали потолок. Всюду сновали люди в синих рабочих комбинезонах: кто с дрелью в руках, кто с мастерком. Пахло свежими досками, побелкой и краской. А шум стоял такой, будто я оказался в цеху на заводе в самый разгар рабочего дня.
— Нет, так жить нельзя, — решил я, войдя в холл. — Надо на время отсюда съехать.
— Хосподин, хосподин! — бросилась ко мне Прасковья, тяжело топая.
И лицо у неё было такое красное и встревоженное, что у меня аж сердце заколотилось чуть сильнее.
— Что случилось? — нахмурился я.
— Не успеваю я за всеми прихлядеть, — пожаловалась она, теребя завязки чёрного передника, положенного служанкам. — Столько народу, что я аж со счёта сбилась. А ведь каждый могет что-то умыкнуть: вазу какую али статуэтку серебряную. Я уж и молодухам этим приказала держать ушки на макушке, но они только и умеют, что глазки симпатичным рабочим строить.






