Определенно, я не в своих пномпеньских апартаментах. Там блэкаут-шторы не пропустили бы ни лучика. Здесь чертовы фотоны носились, как олени в тундре — куда-сюда и как угодно.
Открываю глаза. Так и есть! Надо мной парит покрытый страшными трещинами и паутиной беленый оштукатуренный потолок. И все это прям до боли похоже на 19 век, и нихренашеньки — на 21-й. Капец. Мне не приснилось!
«Пить надо меньше», — констатировал внутренний голос. «Чтож ты, сука, молчал, когда наливали? — ответил я. — 'Умён задним числом. Толку от тебя — как от лоцмана на 'Титанике!»
Прислушался. Снизу, сквозь скрипучие половицы, пробивались звуки живого дома. Кто-то упорно и невыносимо фальшиво бренчал гаммы на клавикордах. Эту какофонию перекрывал громовой мужской бас. Отдельные слова долетали отчётливо: «…срам!.. позор фамилии!.. выпороть!..» Кого-то разносили в ноль. И я даже догадывался, кого.
Дверь тихо скрипнула. На пороге нарисовался пожилой слуга в долгополом сюртуке. Невысокий, сухой, с лицом печальной престарелой гончей. В руках он благоговейно держал запотевший глиняный жбан. Посмотрел на мою помятую физиономию. Потом — в сапог на подоконнике. Потом — снова на меня. Тяжело вздохнул и перекрестился.
— Ох, батюшка Фёдор Иванович! Опять в зюзю нализались-с. Вот ужо Господь накажет ваше сиятельство!
Память услужливо подкинула первую вспышку — рваную, как файл с битой флешки.
… Попойка началась с дюжины «Вдовы Клико», выставленной Мятлевым в мою честь. Оказалось, эта «Клико» — на редкость весёлая вдовушка: сладкая, мутноватая, бьющая в голову, как кувалда, обёрнутая в бархат. Как благородный человек, я тут же выдал алаверды в виде встречной дюжины шампанского. Дальше — мадера, херес, портер, джин, коньяк. Любой нарколог грохнулся бы от этого вида в обморок. Но гвардейцы его императорского величества в душе не ведали ни слова «нарколог», ни слова «хватит».
Потом — жжёнка. Медный жбан с вином, сахарная голова на скрещенных саблях, облитая ромом. Ром вспыхнул синим адским пламенем. Данте со своими кругами нервно курит в сторонке. Пойло прожигало глотки и воспламеняло остатки мозгов. Прямо скажем, я в этом бизнесе не первый год. За свою жизнь пил всякое. Палёную осетинскую водку. Самогон из кумыса в Казахстане. Рисовый первач в камбоджийской деревне. Чифирь… известно где. Но гвардейская жжёнка — это топчик. Напрочь срывает башню!
С трудом прогнав воспоминание, я молча взял у старикана жбан и жадно припал к краю. Ледяной огуречный рассол ударил по рецепторам, прокатился по пищеводу и взорвался в желудке освежающей бомбой. Боже. Эликсир жизни. Рассол — истинная скрепа нации.
Тут же в голове стало проясняться. Молодое тело справлялось с последствиями вчерашнего куда быстрее и злее, чем прежнее, потрёпанное жизнью и загулами.






