Сломал сургуч, вытащил плотный лист с водяными знаками и начал продираться через отвратительный канцелярит, густо приправленный «сиятельствами», «соизволениями» и ятями. Твою мать, в сравнении с этим Предписанием договоры московских юристов начала девяностых читались как увлекательный комикс.
«По Высочайшему соизволению Его Императорского Величества, вознамерился отправить на берега Японии и в Российско-Американские селения морскую экспедицию…»
Ага. Высочайшее соизволение. Государь император лично соизволил отправить кузена Феденьку к чёрту на рога. Вот так все серьезно.
«…назначить в оный вояж искусных людей для снятия видов новооткрытых земель и собирания редкостей естественной истории…»
Стоп. Перечитал. Ещё раз перечитал. «Снятие видов». «Редкости естественной истории». Это что же получается — от меня будут ждать картинок? Пейзажей? Зарисовок с натуры?
Твою мать. Ну конечно! Ведь по документам я теперь граф Федор Петрович — живописец. Ученик Академии художеств. Последний раз я рисовал в третьем классе, и учительница поставила мне «удовлетворительно» — исключительно потому, что мой заяц в этот раз был похож на картошку с ушами, (а не говно с ушами, как обычно). С тех пор мои отношения с изобразительным искусством были надежно заморожены.
«…вменяется Вам в непременную обязанность употребить Ваши таланты на срисовывание видов берегов, гаваней, одеяний и физиогномий диких народов…»
Физиогномии. Диких народов. Срисовывать.
Я живо представил, как показываю начальству экспедиции плоды своего творчества. «Вот это — алеут. Нет, не картошка. Алеут. Да, я понимаю, немного похоже на говно с ушами. Это авторский стиль. Минимализм».
Ладно. Главное — попасть на борт. А когда выяснится, что рисую я примерно так же, как летаю — то есть никак, но с риском для окружающих, — экспедиция будет уже посреди Тихого океана. Оттуда пешком не возвращают. Да и вообще: думать о проблемах заранее — верный способ не дожить до момента, когда они наступят.
Главное было в конце документа: мне надлежит немедленно явиться к камергеру Резанову и поступить в его полное распоряжение. Живописец Федя назначен в состав посольства, а Резанов — посол.
Резанов… Знакомая фамилия. Где-то я её слышал. А, точно — «Юнона и Авось». Мать когда-то рыдала над этой постановкой так, что соседи пересаживались. Я тогда, десятилетний щегол, вообще не понимал, из-за чего сыр-бор.
Прочитав, я передал бумаги Ивану Андреевичу.
— Батюшка, а кто он вообще такой, этот посол Резанов?
Батюшка посмотрел на меня так, как профессор МГУ — на первокурсника с зачеткой, спрашивающего «а что такое Курвуазье ХО?»
Отец кивнул и понизил голос, будто стены могли подслушивать: — Резанов — человек серьёзный.






