Уйдёте — волки сожрут или разбойники прирежут. А у меня… у меня порядок.
Я смотрел вниз, на эту зелёную идиллию. Красиво. Сытно. Безопасно, по сравнению с морем.
Но ещё я видел другое. Горы смыкались кольцом. До моря — три дня пути пешком по перевалам. Мы забрались в такую глушь, откуда выбраться будет посложнее, чем сигануть с борта в воду.
«Золотая клетка, — подумал я. — Или, вернее, зелёная. Но клетка».
— Веди, эфенди, — я звякнул цепью, делая шаг вперёд.
Мы начали спуск в долину, и с каждым шагом я чувствовал, как расстояние до острога Тихоновского, до Беллы, до моей прошлой жизни увеличивается. Теперь нас разделяли не только вёрсты, но и эти проклятые горы.
Усадьба нашего нового владельца, Мехмеда-эфенди, оказалась местом двойственным. С одной стороны — идиллия с открытки: беленые стены хозяйского дома, черепичная крыша, увитая плющом терраса, где, вероятно, так приятно пить чай, глядя на закат. С другой — это был хорошо отлаженный агропромышленный комплекс XVII века, где роль тракторов и комбайнов выполняли мы.
Комплекс огораживала каменная стена — не крепостная, штурмом её брать не пришлось бы, но перемахнуть с кандалами на ногах проблематично. За воротами располагались хозяйственные постройки: сараи для инвентаря, конюшня и сердце всего предприятия — давильня. Я успел заметить массивный каменный пресс с огромным деревянным винтом, похожий на средневековое пыточное устройство, только предназначенное для винограда, а не для еретиков. Рядом темнели дубовые двери, ведущие, должно быть, в святая святых — винные подвалы, где созревал тот самый «харам», приносивший Мехмеду доход.
Нас же повели мимо всей этой красоты, прямиком к длинному приземистому строению, наполовину врытому в землю.
— Хлев, — буркнул Лукьян, косясь на узкие окна-бойницы под самой крышей.
Внутри пахло землёй, соломой и немытыми мужскими телами. Но, по сравнению с трюмом галеры, воздух здесь казался чуть ли не альпийским. Вдоль стен тянулись деревянные нары, застеленные тростниковыми циновками. Земляной пол был утрамбован до состояния бетона.
Нас встретил местный староста — коренастый грек лет пятидесяти с лицом, напоминающим дублёную кожу старого сапога. Звали его Никос. Он окинул нас цепким взглядом, задержавшись на моих широких плечах, и кивнул каким-то своим мыслям.
— Русс? — спросил он с жутким акцентом, коверкая слова так, что узнать родную речь можно было только по интонации. — Я немного понимаю. Жил в Кафе долго.
— Русс, — подтвердил я. — И этот тоже.
Никос сплюнул в угол, но без злости, скорее для порядка.
— Здесь порядки простые, — начал он инструктаж, загибая пальцы, похожие на корневища. — Встаём, когда солнце только думает вылезать. Работаем, пока оно не упадёт за гору. Днём — еда. Большая миска.






